Запретная для Севера (СИ)

— Где моя сестра, отец? — спрашиваю, проглатывая горький ком.
— Ее больше нет, — без тени эмоций в голосе произносит отец, снова вырывая крик боли с моих губ. Ноги не держат, я падаю, но руки отца крепко прижимают к себе.
— Ты должен что-то сделать! Почему ты НИЧЕГО не делаешь?! Где она? Как это произошло?!
Я вырываюсь, кричу что есть сил — это не могла быть она! Она сильная, смелая, всегда меня вытаскивала из любой дряни — не она! Не моя Свята! Кто-то другой! Не она!
  
— Ее тело нашли возле особняка Германа…
Меня словно простреливает изнутри.
— Это из-за него! — мотаю головой. — Из-за него! — кричу, бью, разрываюсь на части, на молекулы, но это не помогает! Боль не уходит, она лишь размножается с каждой разорванной частичкой моей души.
Отец закрывает глаза и только качает головой.
— Нам всем больно, Сима. Я тоже… — голос отца впервые дрожит, выдавая его состояние. — Она тоже моя дочь.
— Он… он убил ее! Что произошло? Неужели ты не разобрался, черт вас всех дери!
— Не он, — коротко отвечает отец и, когда видит мой яростный взгляд, добавляет: — Я. Это все из-за меня.
Отшатываюсь от него, опираясь о стену, пока отец продолжает:
— Я объявил всем в клане, что это фотографии Святославы были выставлены на показ. И все из-за тебя! Моя дочь пошла к твоему ублюдочному жениху и призналась ему в чувствах, которые он отверг! Она не смогла смириться с позором и… — отец закрывает рот, сдерживая эмоции, когда мои разрывают весь рядом стоящий воздух.
— Она не могла! — вцепляюсь в его грудки. — Ты дочь свою не знаешь, что ли? Это разве в ее характере?!
Отец прикладывает силу и отрывает от себя мои руки.
— Влюбленность и не такое творит с людьми, — произносит отец, словно бы задумавшись. — В этом деле нельзя давать никаких прогнозов.
— Я все равно не верю! Я поеду туда! — разворачиваюсь и уже хочу уйти, как крепкая рука папы задерживается на моем запястье.
— Не смей, — цедит сквозь сжатые зубы. — Хватит позора в нашей семье! Хватит! Да и к тому же сейчас там опасно, никуда ты не поедешь!
— Поеду! — огрызаюсь отцу и тут же получаю громкую пощечину, свалившую меня с ног.
— У меня осталась всего одна дочь, — присев рядом, говорит отец, положив ладонь на мою мокрую щеку. — Только ты, Сима. И я ни за что не подвергну тебя опасности.
Он резко встаёт, и не успеваю я подбежать к двери, как ее тут же замыкают.
— Трус! — кричу, тарабаня в дверь так, что ногти ломаются. — Ты жалкий трус, который не смог сохранить нашу семью! Трус! — сползаю на колени, всхлипывая от внутренней боли.
Несколько часов я беспрерывно кричу и стучу в дверь, но мне не открывают. Слёзы закончились, лишь ощущаются опухшие, словно после укусов пчел, веки и дикая, пульсирующая головная боль.
Пусть болит. Пусть, черт возьми, болит! Потому что кому-то сейчас даже это недоступно.
Моя родная…
Свернувшись в комок возле двери, я закрываю глаза и вспоминаю о маме с сестрой. Мир развалился. Я будто ослепла.
Меня лишили не сестры… Меня лишили воздуха. Меня лишили сердца.
  
41
 
Север
Моя жизнь всегда была похожа на американские горки с утяжелителями в виде перестрелок, семейных разборок и войны кланов за власть.
Когда же я встретил ее, в мою жизнь добавилось ещё и постоянное желание контролировать ее жизнь. Я пытался забыть. Пытался найти утешение в других. Пустота. В груди словно зияющая дыра, которую может заполнить лишь один человек. Запретный для меня человек.
Когда накануне получаю сообщение от охраны брата о принятии им запрещенных препаратов, вылетаю в тот же день. И каково же было моё удивление, когда узнаю, каким образом отец женщины, укравшей моё спокойствие, воспитывает ее…
Когда ее сестра умоляла отпустить телохранителя Святославы и помочь ей, я не думал. Действовал на чертовых инстинктах, которые она словно ввела под мою кожу. Постоянное желание защитить ее надоедает и раздражает меня настолько, что хочется разъебать все и вся. Но когда я вижу, как ее тащат по дороге за волосы, словно это не принцесса русской мафии, а дворовая собака, у меня срывает все установки.
Я превращаюсь в того, перед кем боятся дышать.
Ломаю шею гондону, подвесив его в воздухе. Слышу хруст его позвонков и ощущаю удовольствие, растекающееся по венам.
Женщины и дети — это те, кого никто не смеет трогать. Но Серафима не просто женщина… И они прекрасно знали это. И поплатились за каждый неверно сделанный шаг.
Я не поехал за ней в особняк намеренно. Не смог бы сдержаться. Вытравил бы ее из головы самым легким, и в то же время самым недоступным для меня способом. А потом я остановил себя. Решил разобраться с ее трусливым отцом.
Он умолял меня оставить его в живых. Клялся, что ничего не знал об охране. И я поверил ему. Ради неё.
Спустя час раздался звонок. Тот, кто никогда в жизни не просил у меня помощи, умолял вернуться в Россию и решить какую-то проблему. И я не смог отказать. Оставил девчонку своим людям с четким намерением решить дела отца и вернуться.
Это произошло даже быстрее, чем я думал.
Новость о том, что Святослава Одинцова мертва, прилетела неожиданно и… печально.
Позорное объявление и ее последующая смерть были объективно логичны. Девушка не смогла смириться с позором, а Гер… мать его, только подлил масла в огонь. Уебок. Наверняка он не отказал ей по-человечески. Наверняка сделал это так, что девушка не выдержала…
Первым делом отправляюсь в Париж. Разрешаю людям выпустить Серафиму из особняка, потому что знаю — сейчас ее ничто не остановит. Но, когда приезжаю в их дом, узнаю, что ее, блядь, заперли!
Снова этот ублюдок делает так, чтобы я сломал нахрен ему шею.
Отца Серафимы приказываю закинуть в самолет и отправить в Россию. Сам же, сжимая кулаки, иду по коридору, ведущему в комнату девушки. Один удар, и дверь открывается. А на полу… она. Смотрит в потолок, лицо бледное, словно неживое.
— Пошли, Серафима, — подаю голос, но ей все равно. Она не двигается, лишь изредка моргает, из-за чего я и понимаю, что она вообще жива. — Вставай, — присаживаюсь рядом, но она не реагирует.
Поднимаю ее на руки и выношу безвольное тело из комнаты.
Когда кладу ее на заднее сиденье своей машины, она задает лишь один вопрос:
— Ты отвезешь меня к ней?
Киваю.
— Мы летим в Россию, ее тело тоже в пути. Мы должны похоронить ее на родной земле.
Она моргает, выражая свое согласие, а потом, свернувшись в клубок, отворачивается.
Только сейчас я замечаю, в каком виде она приехала в дом к отцу: прозрачная ночная сорочка, босые, поцарапанные стопы…
Снимаю с себя пальто и накидываю на нее, а потом сажусь за руль. Всю дорогу думаю лишь о том, чтобы Серафима не отключилась, чтобы набралась сил выйти перед всеми и попрощаться с сестрой. Но она ничего не ест, даже когда я силой пытаюсь запихнуть в неё хоть что-то в самолете. Она лишь смотрит в одну точку и сидит словно мертвая.
Душу разрывает на части. Грудь горит в районе солнечного сплетения до изнеможения, до агонии.
— Ты должна поесть хоть что-то, иначе не сможешь даже прийти на похороны. Я не позволю.
Она поднимает на меня такой яростный взгляд, словно она обезумела, словно как дикарка кинется на меня.
— Только попробуй, — говорит еле слышно. — И я убью тебя вместе с твоим гребаным братом.
Непроизвольно хмурю брови. Конечно, она обижена, что Герман косвенно, но все же оказался виновен в смерти ее сестры, но разве это не ее жених, которого она целовала при всех представителях клана? Разве это не тот, за кого она должна выйти замуж?!
  
— Я понимаю твою боль, но тебе нужно успокоиться, — стараюсь максимально смягчить голос, но ее словно с цепи срывает.
Она поднимается и замахивается. Перехватываю ее хрупкую ладошку и накрываю своими.
— Ты холодная, нужно переодеться.