Запретная для Севера (СИ)

Падаю на пол, по пути захватив штаны. Руки до сих пор в крови... Кажется, мои судороги сотрясают всю комнату. Звук телефона рушит образовавшуюся тишину. Снова звонит отец.
— Я попросил Северина вернуться и помочь мне с делом срочно. Сам сажусь на наш самолет. Расскажи мне коротко, что произошло.
И я рассказываю. Ничего не утаивая, не боясь выглядеть полным ничтожеством в глазах отца. Я уже был им. Дальше просто некуда.
  
— Прямо сейчас я рассылаю информацию о фотографиях Святославы по всему клану. Мы выставим все как суицид на фоне твоего отказа и прилюдного позора.
Отец кладет трубку, и меня впервые за долгое время отпускает…
Я глубоко вздыхаю, а потом грудь разрывает смех — резкий, безумный, жуткий.
— Спасибо тебе... Вселенная...
Серафима
Дорога кажется бесконечной. Захар пытается меня успокоить, но я не могу найти себе место. Страх быть пойманными, когда на воплощение плана потратились годы, захватывает с головой.
Зачем он приехал?! Зачем снова ворвался в мою жизнь словно цунами и перевернул всё с ног на голову! Я только-только начала забывать вкус его губ и нежность прикосновений. Только начала всерьез ненавидеть его! Только смирилась с тем, что этот мужчина станет ещё большим адом в моей жизни, чем его брат.
Зачем он снова вернулся? Утопая в своих мыслях, я ложусь на заднее сиденье и закрываю глаза. Кажется, даже ненадолго отключаюсь, как меня будит голос Захара.
— Хорошо, сделаю, — отвечает он по телефону.
— Кто звонил? — тут же подскакиваю.
— Север. Сказал отвезти тебя по определенному адресу. Ему срочно нужно вернуться в Россию, но он хотел поговорить с тобой, поэтому приказал переждать сутки там.
— Господи, — в груди загорается надежда, — спасибо тебе за шанс, боже! — складываю ладони в молитвенном жесте и улыбаюсь сквозь слёзы.
— Серафима, чтобы не было подозрений, мы действительно поедем в тот дом, чтобы переночевать. Это ослабит его бдительность. А завтра мы с тобой улетим, как и планировали.
Согласно киваю. Сейчас я готова довериться ему, только бы сделать это наконец! Сбежать!
Подъезжаем к нужному зданию довольно быстро. Как и предполагали — охрана у ворот, но когда нас это останавливало?
Как мы и полагали, они отчитываются прямо при нас Северу о том, что мы прибыли. Захар был прав. Иначе он тут же последовал бы за нами, а нам нужно где-то провести ночь.
Сон не возникает ни в одном глазу. Наоборот. Я ужасно, просто отвратительно себя чувствую, словно внутренности перемалывают, словно кости ломают. Меня лихорадит, я дико нервничаю, ловлю паранойю. Подхожу к окну и смотрю на ночное небо.
А потом рискую, раз уж мы сейчас все равно исполняем приказ Севера, а не предполагаемо сбегаем, и звоню Святославе.
Она не берет. Сердце сжимается от непонятных ощущений. Дыхание спирает в груди в тугую пружину. Я бью себя в район солнечного сплетения, но глотнуть воздух все равно не удается. Мучительная боль плывет по телу мерзкой моросью.
Я подхожу к графину и делаю несколько глубоких глотков воды, и меня немного отпускает.
Словно пустота в душе образуется. Всю ночь я так и остаюсь стоять у окна и смотреть на звезды с ощущением дыры в сердце. Возможно, это из-за того, что я бросаю все и сбегаю. Чувствую себя виноватой, что оставляю Святу в этой черноте одну…
Когда светает, плохое предчувствие набирает обороты. Душа не на месте, меня колотит изнутри. И когда в комнату заходит Захар, цвет лица которого напоминает белую фарфоровую куклу из детства, я пошатываюсь, опираясь о стену.
Не знаю откуда, но я внутренне ощущаю, что сейчас он убьет меня новостью. Слёзы преждевременно катятся из глаз, хотя я не понимаю почему?
Стараюсь улыбнуться, но и тут тело не хочет!
— Мы… уезжаем? Уезжаем ведь?
Он тяжело сглатывает, а потом отрицательно качает головой.
— Нет, Серафима, — его голос дрожит. Я впервые его таким слышу. Он даже в самые патовые моменты не выглядел так, словно вот-вот заплачет, но сейчас… сейчас я видела слезы в его глазах. — Вряд ли ты захочешь.
Истерично вздыхаю.
— Что это значит, Захар? Он… он приехал раньше? Или… или Герман?
Он молчит и лишь с жалостью смотрит на меня.
— Скажи уже! — подбегаю к нему и чуть ли не валюсь с ног. Он вовремя смягчает моё падение и становится на колени возле меня. — Что-то случилось, да? — стараюсь держать голос мягким, но он дрожит. — Что-то… — проглатываю комок боли, прежде чем говорю, — что-то со Святой?
Он опускает голову, и я вижу, как подрагивают его плечи. Он плачет. А я отползаю от него, мотая головой и врезаясь в кровать.
— Что с ней? — истерично кричу. — Что с моей сестрой? Отец все узнал? Ее наказали? Что? Что с ней? — на коленях снова подползаю и толкаю его. — Скажи же, черт тебя дери, скажи, что с моей сестрой!
Я пальцами обхватываю его бледное лицо и умоляю его, глядя в глаза.
И он отвечает… Одно слово. Всего одно слово, которое полностью перечеркивает все хорошее, что когда-либо было в моей жизни, заполняя ее липкой, вязкой, омерзительной чернотой.
— Мертва, — говорят его губы, вместе с этим вырывая из моего горла громкий, душераздирающий крик прямиком вместе с сердцем.
  
40
 
Мир просто исчезает подо мной — как будто земля, по которой я ходила, вдруг оборвалась. Время сбивается, я только успеваю хватать воздух ртом, чтобы кричать. Громко, истошно, до дрожи в глотке, до звенящей трели в голове. Мне хочется вырвать все свои волосы, и я хватаюсь за них, словно они в чем-то виноваты!
Все виноваты!
— Все виноваты! — кричу уже вслух. — Мы все в этом виноваты!
Закашливаюсь. Воздуха вдруг становится слишком мало. Я открываю рот, но не могу вдохнуть.
— Серафима! — слышу издалека голос Захара. — Серафима, дыши! Серафима!
А я не могу дышать. Словно моё горло держат руками и давят! До боли, до хруста!
Я отталкиваю от себя Захара, поднимаюсь, падаю и останавливаю его рукой, чтобы не поднимал! Не помогал!
— Ничего не хочу! Никого не хочу! — еле слышно звучит мой сорванный голос.
Хватаюсь за край стола — и он опрокидывается вместе со мной.
— Серафима, — тянет Захар, все еще стоя на коленях, и я уже не вижу его из-за слез. Мне хочется вцепиться его в ворот и выпытать правду, сказать, чтобы не шутил так, но… я не могу. Потому что она моя близняшка. Потому что чувство боли, которое я весь день испытываю, не фантомно! Я лишилась своей частички, и тело воет!
— Боже! — закрываю свое лицо ладонями, лежа на полу.
Это же Свята… Мы же вдвоем всю жизнь. Всегда вдвоем. Вместе. Мы даже о снах друг другу не говорили, потому что они были одинаковыми.
Моя душа… Мое сердце…
Эта боль разрывает меня изнутри. Словно от меня отрезали половину и оставили заживать с кучей воткнутых ножей.
— Отвези меня к ней! — шепчу Захару, но не получаю реакции.
Поднимаюсь сквозь головокружение и подползаю рядом.
— Отвези, отвези, пожалуйста, — плачу, теребя его рубашку, но когда не вижу от него реакции, поднимаю его голову, замахиваюсь и бью пощечину. — Отвези меня сейчас же! Черт всех дери, я должна увидеть сестру! — не знала, что сорвавшимся голосом можно кричать, но я это сделала. Я просто не могу иначе. Умру, если сейчас же не поеду к ней.
Не верю. Не верю. Не верю. Сейчас мы приедем домой, и белоликое лицо моё сестры встретит меня с укоризной, ведь я так и не сбежала.
К черту побег. Именно в такие моменты понимаешь, что нет ничего важнее твоей семьи. Ничего!
— Я… не знаю, где она. Но ваш отец знает.
Я пребываю в каком-то мороке и даже не понимаю, как мы приезжаем к отцу. Словно призрак, летящий в воздухе, я влетаю в его кабинет вихрем, еще с порога начиная кричать, старательно сдерживая нахлынувшую истерику:
  
— Где она? Отец, где моя сестра?
Он не отвечает. Смотрит отрешенно сквозь меня.
Я не чувствую своих рук, пока колочу ими по его широкой груди, потом вцепляюсь в его плечи. Он не опускает головы, не смотрит…