Запретная для Севера (СИ)

— Что изменилось? — раздается низкий, отстраненный голос, словно он вовсе не вопрос задает.
Но он и не задает… этот человек всегда и все знает.
— Мне нужна власть.
Он усмехается.
— Этого у меня полно, Северин. Вопрос в том, как ты ею распорядишься. Надеюсь, дело не в девчонке?
— Это касается только меня и моей семьи. Девчонка лишь разменная монета между нашими кланами, от которой я давно отказался.
  
Он тяжело вздыхает, а потом коротко заключает:
— Завтра прилетай по адресу, который тебе отправят. Я представлю тебя всем.
Вызов завершается, а я стою и ещё долго думаю над тем, на что подписался.
Я не хотел вступать в мир криминала, войн и кланов, но мне не оставили выбора.
Если я хочу спасти тех, кто мне дорог, если хочу, чтобы мое мнение учитывалось в стратегически важных для меня моментах, мне нужна власть.
А если нужна — я получу ее, даже если для этого придётся стать главой мафии Севера.
Только в этом случае я смогу заставить Архарова отпустить Елену без кровопролитий, а отцу приказать расторгнуть помолвку Германа и Серафимы. Только в этом случае я смогу сдержать слово, которое дал девушке и самому себе.
Серафима
Одну неделю спустя
Окно спальни выходит на море. Здесь всё чужое: язык, люди, запах, энергетика. Но несмотря на то, что я физически далеко от дома, большая часть меня осталась там, в хаосе волнений и тревог.
Я только и делаю, что волнуюсь о маме и о том, что он обещал вернуть ее…
В любом случае все мысли приводят к нему… Словно наваждение. Словно напасть какая-то, холера! Помню его взгляд, когда мы прощались… он тоже не хотел этого… Отпускать меня. Почему-то я уверена в этом.
Но и он, и я понимаем, что это не имеет никакого смысла. Через несколько месяцев я стану женой его брата. Меня выворачивает от одной только мысли, что Герман сможет ко мне прикасаться. Что у него будет на это полное право.
Моё мучительное состояние прерывается звонком телефона.
Хриплый голос отца говорит что-то, что просто не усваивается у меня в голове.
Я несколько раз переспрашиваю его дрожащим голосом, пока мои внутренности уже не начинают гореть, полыхать от боли, срывающейся в крик, направленный в потолок, когда я падаю на колени и хватаю себя за голову.
«Тело вашей матери нашли в старом заброшенном винном погребе за городом. Она мертва, дорогая…» — звенит у меня в голове одна и та же фраза… — «Мертва».
Сердце пронзает острая боль. Мне дышать тяжело, словно легкие сжали в кулак и продолжают ещё сильнее сжимать.
Хриплю, заливая пространство комнаты криками, а пол — слезами. Перед глазами возникает её лицо: такое светлое, доброе, родное… Она тянет ко мне свои теплые ладони и поправляет мои волосы. Говорит, что любит и никогда не бросит.
— Мама! — кричу, царапая лицо ногтями, чтобы унять боль внутреннюю и перевести вектор на физическую. Но это не работает…
Я ничего кроме пустоты в душе не чувствую…
Она обещала не бросать нас, но бросила.
Он обещал спасти ее, но не спас.
Теперь ее больше нет.
Я не чувствую, как собираю вещи. Как что-то на фоне говорит мне Свята. Горло сдавлено, тело будто чужое. Действую машинально.
Через несколько часов я уже сижу в самолёте, летящем обратно в родной город, и смотрю в одну точку, видя перед собой пустоту.
Похороны будут в Новосибирске. Отец сказал, что уже наказал тех, кто это сделал, и теперь мы можем вернуться…
Что касается свадьбы… Я с детства жила и мечтала услышать эту новость, думая, что это станет лучшим днём в моем жизни.
Сейчас же, услышав от отца фразу: «Свадьбы не будет», я не чувствую ничего.
Лишь боль. Лишь темноту. Лишь пустоту…
  
25
 
1 год спустя (за 6 лет до основных событий)
Серафима
— По-моему, тебе нужно сходить и развеяться, — басит сидящий возле моей кровати отец.
Неспешно поднимаюсь, поправляя черную повязку на голове, то, что каждый день напоминает мне о том, в каком мире я живу. После смерти мамы в нем остался лишь один свет — моя сестра. Мамина частичка, что так на неё похожа. Если бы не она, я бы не справилась. Не выдержала бы этого испытания судьбы.
— Кому нужно — сходит. Мне не нужно, — безжизненно отвечаю и подхожу к зеркалу, чтобы поправить покрывало, что его закрывает.
Не могу смотреть на себя. Каждый раз, когда это делаю, вижу маму, расчесывающую мне волосы.
— Серафима, прекрати! Я был терпелив к тебе и твоему горю…
Не даю ему договорить. Резко развернувшись, кидаюсь на отца, не выдерживая.
— Твоему?! Это только моё горе?! Разве она не была твоей женой? Разве ты не любил ее? Хотя о чем это я… если бы любил, не женился бы спустя полгода на другой! — толкаю его в грудь, и он, на удивление, позволяет мне это.
— Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду. Как и то, как сильно я любил Елену.
— Любил, — смеюсь, словно ненормальная, и вижу ужас в его глазах.
Пусть думает, что я сошла с ума. А если ещё и винить себя в этом будет, я буду ещё счастливее!
— Ты никого, кроме своей власти, не любишь, — отворачиваюсь, сжимая силой кулаки. Да так, что ногти в кожу вонзаются и боль приносят.
— Ты сейчас не в себе. Будто не знаешь, что брак с Иванной у нас просто на бумаге. Тебе легче скидывать свое состояние на других? Я не позволю тебе стухнуть тут! — злится отец, а потом встаёт и резко дергает простыни со всех зеркал.
— Прекрати! — пытаюсь его остановить, но он непреклонен.
— Я не дам тебе сгореть в этой боли, Сима, — дергает меня за руку, а потом толкает на себя и крепко обнимает.
Слеза стекает по щеке, когда я сдаюсь и тоже обнимаю его в ответ.
— Никто не забывал твою маму, Сима. Она всегда будет жить в наших сердцах. Представь, если бы она увидела тебя сейчас. Ей было бы больно. Как и мне сейчас.
— Но она не увидит… — мои плечи сотрясаются от сдерживаемых порывов заплакать.
— Она видит. Все видит, родная.
Отец поднимает пальцами мою голову, целует лоб, а потом медленно стягивает с волос повязку.
— Это, — кивает на ткань, — не поможет тебе. Боль потери никогда не исчезнет. Со временем ты просто научишься с нею справляться. И для этого нужно постараться жить, а не закрываться от мира.
Ничего не отвечаю ему. Потому что не знаю, что ответить. Я словно не принадлежу себе. Не могу жить дальше. Не вижу себя.
— Можно? — стучится в дверь Свята, когда папа уходит.
— Входи, все равно зайдешь ведь.
— Я не одна… — протягивает мне телефон, а мне завыть хочется.
«Зачем?» спрашиваю ее одними губами, строя обреченность на лице.
«Бери»! — кивает она в ответ.
— Алло, — говорю в трубку, ожидая услышать не изменившийся, а все такой же противный голос Германа. Отличие его от того, что был год назад, лишь в том, что после смерти мамы он немного изменился по отношению ко мне. Мы часто общались по телефону, я узнала о нём много всего нового. Например, то, что в их семье любимчиком всегда был Северин, и если он оступался в каком-либо моменте, за это наказывали Германа, потому что урок он усваивал, только когда его близкие страдали. Или то, что мать отказалась от Германа, как только узнала, что у него врожденный порок сердца. И лишь со временем, благодаря мужу, смогла привыкнуть к сыну.
Все это складывалось в целостную картинку того, почему он стал таким, какой он есть сейчас. И, когда произошло горе в моей семье, он словно вмиг изменился. Он впал в ужас, увидев мои слёзы и страдания, и пообещал, что постарается сделать так, чтобы я больше никогда не плакала.
  
За этот год он не сделал ничего, что меня бы расстроило, но все равно… я не хочу этого брака. Проблема в том, что он теперь — хочет.
— Доброе утро, — произносит хриплый низкий баритон, от которого моё сердце тут же пускается вскачь. Не его голос я ожидала услышать…