Пташка Барса (СИ)

– Решила мной воспользоваться? Охуеть.
– Ну… Ты мной тоже пользовался. Считай, что так заплатишь за мой перевод.
– Ебать. А ты всё наглее с каждой встречей становишься.
Я пожимаю плечами, позволяя взгляду скользить по интерьеру. Кабинет у Самойлова в лучших традициях мужского эго: дорогой, выдержанный, строгий – как сам Демид.
А что сказать? Я и сама не понимаю, как оказалась здесь. Но одно ясно точно – когда сталкиваешься с такими мужчинами, выбора нет.
  
Приходится расти. Быстро. Стремительно. Смелее становиться. Потому что иначе тебя сожрут.
– У меня ощущение, что ты сам удовольствие от этого получаешь, – я хмурюсь, поворачивая голову в сторону мужчины. – Развлекаешься за наш счёт.
– Должен же хоть как-то компенсировать ваши ёбнутые разборки, – Самойлов ухмыляется. – Хоть бесплатный цирк посмотрю.
– Найди себе свою…
– Не. Нихера. Тут тормози, Эвелина. Мне ни ебанашек, ни адекватных девок не надо. Меня устраивает спокойная жизнь. Без всей этой херни в виде любви.
– Это просто тебе ещё никто любовь не причинял.
Демид морщится. Так, будто я сказала нечто ужасное. Как будто слово «любовь» – это диагноз. Неизлечимый. Страшный.
Мужчина откидывается в кресле, словно пытается отгородиться от самого понятия.
В дверь начинают колотить резко, грубо. Гулкий, требовательный стук режет по ушам.
Я вздрагиваю от неожиданности. На секунду становится тяжело дышать.
– Войдите! – резко бросает Самойлов, даже не оборачиваясь.
Дверь распахивается с силой. Заваливаются бледные охранники Барса. Неуверенность буквально сочится из них.
– Чё надо? – скалится Самойлов.
– Это Самир, – глухо говорит один из охранников, поднимая телефон в руке. – Он хочет с Эвелиной поговорить.
Я победно улыбаюсь.
  
Глава 44. Барс
 
Сука!
В голове белый шум. Кипящая, густая, тяжёлая, как разогретый свинец, ярость. Словно в черепе подгорают мозги.
Сука. Сучка мелкая. Вырвалась, блядь. Под предлогом. Под видом. Умная, мать её. Хитрая.
И не просто вылезла – к Самойлову, блядь, пошла.
Охуенно, пташка, слетела. Умудрилась выебать мне мозги даже на расстоянии.
Поехала этому ухмыляющемуся гондону, который и без повода пальцы растопыривает.
Да я его нахуй похороню. Серьёзно. Бля буду. Я его в асфальт закатаю, если хоть словечко лишнее. Если хоть на сантиметр к ней наклонился.
А девчонку придётся наказать. Объяснить, как делать не надо.
– Домой, – рявкаю в трубку. – Сейчас, нахуй.
– О… – пташка выдыхает. – А я… Я тут просто…
– Просто к еблану Самойлову случайно заглянула? Нахуй под замок посажу, поняла? Нехер с ним базарить.
Внутри всё уже не просто кипит – там пожар. Такой, что выжигает подчистую.
– Так это важно было! – вскрикивает девчонка.
– И что, блядь, важного с этим ублюдком?!
– А я просто не знала, с кем ещё обсудить этот вопрос. Ну, как твои похороны организовать… Может, он знает предпочтения.
Я замираю. Мозг будто кто-то выключает из розетки. Слова доходят не сразу.
Воздух застревает где‑то на полпути. В ушах гул. Ступор. Чистый, оглушающий.
– Чего, бля? – охуеваю всё сильнее.
– Ну я решила, что ты умер, – в её голосе появляется укор. – Раз пропал. А мне что, без дела сидеть? Вот, подготовку начала.
Я медленно закатываю глаза, упираясь затылком в стену. Сука. Ебанутая, дерзкая, невозможная.
Накрывает дикое, перекошенное осознание, от которого одновременно хочется заржать и разнести к чертям весь город.
Значит, так она мне намекает? Что я ответить должен был. Что пропадать без слова – хуёво.
Что она, сука, переживала.
Я сжимаю переносицу, выдыхая сквозь зубы.
– Ты… – начинаю и замолкаю. – Пташка. Ты помнишь, как на меня заяву накатала?
– Это уже избито, – фыркает она. – Это не повод…
– Так вот, напоминаю, что из-за твоей заявы меня повязали. И сейчас я в тюряге тусуюсь. Весело, да?
– О. Ой. Ты… Ты вернулся туда? Но ты мог бы мне сказать!
– А ты могла бы сидеть на жопе ровно и не таскаться к Самойлову, когда я это запретил.
– Господи, какой же ты… Ррр. Ты хоть в порядке? Ты же… Всё нормально? Или тебе что-то нужно?
Внутри будто что-то сжимают. Медленно. Жёстко. Как будто рёбра в тисках. Будто изнутри кто-то когтями по грудине чертит.
Не знаю, чем сильнее накрывает – злостью или растерянностью.
Не умею я, блядь, когда обо мне заботятся. Когда голос у девки дрожит, потому что ей не плевать.
Когда вместо истерик она вдруг думает, как я там, что со мной.
Это не по правилам. Не по моим.
– Порядок, – цежу сквозь зубы. – Всё. Занят.
И бросаю трубку, пока какой-то ещё хуйни не сказал. Пока голос не дрогнул.
Подумаешь – спросила. Подумаешь, дрожью голос накрыло. Подумаешь, волнуется.
Похер. Не моя тема. Не моё кино. Не умею в это говно.
Я не про чувства. Я про силу. Про контроль. Про то, чтоб держать всё на поводке, а не пялиться в трубку, как псина, которой кость кинули, и она думает – забота это или подачка.
Швыряю телефон на стол. Он с глухим звуком падает на металл, отскакивает, как ненужная железка.
Нарезаю круги по комнате. В груди всё лопается, как трос под натяжением. Хрустит внутри, рвёт, давит.
Руки чешутся. Зубы сжаты. В висках херачит, будто кто-то молотом лупит. Какого хуя, блядь?
Почему она так влияет? Почему её ёбаное «ты в порядке?» прожигает сильнее, чем пуля в бок?
Почему, блядь, одна её фраза выжигает изнутри всё то, что я годами бетонировал?
Хлопает железная дверь. Заходит конвоир, забирает телефон. А после заводит Эмиля.
– О, – скалится, – Барс, как жизнь за решёткой? Тоскуешь по свободе, бабам и шашлычку?
Усмехаюсь краем губ. Эмиль – тот ещё гад. Вечно с приколами, вечно будто ни к чему не привязан.
Как собака дворовая – и свой, и чужой. Но с ним просто. Он не лезет, куда не надо. Не клянчит, не выёбывается, не предаёт.
И если я его зову – он приходит. Не брат. Не свой в доску. Но надёжный.
– Да уж, – тянет Эмиль, оглядываясь по сторонам. – Так себе хоромы.
– Себе лучшее забабахаешь? – хмыкаю, бросая тело на стул. – Можешь дизайном заняться. Тут стенка просится под лепнину.
– Не. Я слишком хорошо дела решаю, чтобы в таком месте тусоваться. Ты же знаешь.
Знаю. Эмиль – тип, что по жизни идёт налегке, будто всё ему с рук сходит. На расслабоне, но в нужный момент – зубами вцепится, вырвет, передавит, разрулит.
Со своим братцем Раилем они как два ебаных снайпера – каждый выстрел точный, без суеты.
Вся страна – их поле. Мотаются туда-сюда, вылетают как тень, исчезают без следов.
Договариваются за других, решают, кто живёт, кто тонет. Порой кажется, будто они не люди, а инструменты точного расчёта.
Раиль тише. Тень. Спокойствие в кости. Эмиль – слова, движение, уличная наглость.
Вместе – идеально смазанный механизм. Брат за брата. На уровне пульса. Слов не надо. Один начинает – второй уже заканчивает.
Меня такое триггерит. У меня с братьями по-другому. Не было там этой телепатии, ни уважения, ни равенства. Только борьба.
За выживание, за власть, за место под солнцем. Никакого братства с ними. Только кто кого.
А Эмиль и Раиль не просто братья. Они будто две грани одной стали. Гладко, чётко, по лезвию.
Только слишком уж близки Эмиль и Раиль. С ними постоянно и девка таскается. Одна на двоих.
Вот это я вообще, нахуй, не вдупляю. Как, блядь, можно делить бабу? На двоих? И чё, всем норм? Один там, потом другой? Или по расписанию у них?
Не, ебать. Это не по мне. У меня, если девка – то МОЯ. Без всяких «мы». Я хищник, блядь, не овчарка в будке.
  
Внутри свербит. Прямо в глотке сидит. Вот скажи мне, как можно спокойно смотреть, как кто-то другой лапает ТВОЁ?
Моё – значит, моё. Пташка моя. Хоть и бешеная, хоть и вредная, но… МОЯ.