Час гнева (СИ)

— Михаил всё перенёс на безопасные носители, а комп и облака подчистил. Так что ваши труды останутся при вас, он всё вам передаст. Но только после отдыха. Просто проветритесь. И никому не рассказывайте, кто вы.
— Инкогнито, бля, — хохотнул он. — Из Верхотомска.
— А вы не говорите, что из Верхотомска. Говорите, что из Петербурга. Примерьте на себя новую личину и новую судьбу. Напишите свою историю заново, человек из Петербурга. Познакомьтесь там с какой-нибудь девушкой, а может даже и не с одной.
  
— Инкогнито… — ухмыльнулся он, повторив это слово ещё раз. — С девушкой, говоришь? И не с одной? Умеешь ты убеждать, Серёга. Умеешь.
* * *
— Лариса, — улыбнулся я подруге Кукуши. — Я думаю, дяде Славе может позавидовать любой мужчина.
— Почему это? — удивлённо спросила она, переводя взгляд с меня на Кукушу. — Что он тебе сказал?
— Да разве он что-нибудь скажет? Он парень старой закалки. Но мне и говорить ничего не надо. Глаза есть, так что я и сам всё вижу. Позавидуют ему, потому что подруга жизни, которая не сверлит голову, не возмущается, что её подняли среди ночи, а с готовностью подносит патроны, когда её мужик отбивается, и которая поддержит, безусловно, и в любой ситуации — это настоящее золото. Настоящий клад, Лариса. И те, кто хоть немного понимают жизнь, очень высоко это ценят. А дядя Слава кое-что в этой жизни повидал и понимает её лучше, чем многие. Так что, я очень рад за него, что у него есть такая замечательная подруга.
Лариса заволновалась, а Славик засмущался.
— Ладно, ладно, чё ты, племяш…
— Да мне всё равно надо было ехать, — сказала она. — Конечно, Славик меня внезапно так из постели вытащил, но мы с ним говорили, что ехать надо. Мне там и по хозяйству, и так кое-что, а выезжать в ночь самое то. Так что ничего, всё нормально, ничего. У меня всё уж собрано было…
— Спасибо, друзья, — сказал я. — Езжайте аккуратно, осторожно. Дорога, в принципе, сейчас сухая, но не гоните, не летите, спешки нет, никого ещё не ловят, никого нигде не разыскивают. Давайте, езжайте с Богом, звоните, как доберётесь.
Проводив их в путь, я зашагал домой. Уже светало, наступало утро, и скоро нужно было идти в школу.
Я сделал разминочку, умылся, принял душ, сварил суперкрепкий кофе и сделал бутерброд с ветчиной и сыром. Позавтракал, вышел в прихожую и начал одеваться. В дверь позвонили.
На пороге появилась Настя. Не сказать, что прям очень весёлая и как ни в чём не бывало, но и не надутая, не злая. Более-менее обычная.
— Ты покушал уже? — спросила она как-то слишком ласково. — Доброе утро, солнышко.
— Позавтракал, — кивнул я и посмотрел на неё с подозрением, но уточнять ничего не стал.
— Одеваешься?
— Одеваюсь…
— Ну хорошо, давай, как следует одевайся, — улыбнулась она.
— Ты чего, Настя?
— Ничего, — пожала она плечами. — Просто проявляю заботу.
— Ну ладно, — кивнул я, соображая, что она за каверзу задумала.
Я закрыл дверь, мы спустились по лестнице и вышли из подъезда.
— Так, постой, — сказала она. — Ну-ка, ты почему не застегнулся? Давай, пуговицу застёгивай.
Она протянула руку, потрогала мой нос и уши.
— Надо, чтобы ушки в тепле были. Носик тёплый, это хорошо.
— Настя, ты чего? — снова спросил я.
— Как чего? — всплеснула она руками. — За малышами нужно очень внимательно следить, чтобы они по глупости своей, малолетней, не простудились или ещё чего-нибудь не вытворили.
Я засмеялся:
— Понятно. Послушай, я хочу тебе кое-что сказать.
— Да ты что? Наверное, хочешь мне рассказать, что ты в письме дедушке Морозу написал? Ну, расскажи. Что ты у него попросил на Новый год?
Она говорила со мной, не кривляясь, но тон был таким, которым обычно разговаривают с маленькими детьми.
Я усмехнулся, покачал головой.
— Пойдём, пойдём, малыш, — сказала она чуть строже и взяла меня за руку. — Пойдём, а то в школу опоздаем. А это нехорошо, Медуза будет ругаться.
Я хмыкнул и двинул следом за ней.
— Насть, — сказал я, когда мы вышли из двора, — раз ты взрослая уже, наверное, догадалась, что я сейчас, как бы это выразиться, вовлечён в кое-какие дела, о которых не стоит особо распространяться.
— А разве они не закончились, зайка? — спросила Настя, повернувшись ко мне.
— Да вот какое дело, тётя Настя! Я не уверен, что они когда-нибудь вообще закончатся. Понимаешь? Поэтому я бы хотел, чтобы ты хорошо подумала об этом.
— В каком смысле? — нахмурилась она, тут же позабыв о своём перформансе.
— В каком смысле? В том, что выдерживать такой режим, постоянное чувство тревоги, смириться с тем, что я могу просто встать посреди ночи и уйти, очень непросто.
— А ты откуда знаешь, просто это или нет? — спросила она.
— Знаю, причём, знаю очень хорошо, — кивнул я, сразу подумав о Кате, о той юной двадцатидвухлетней студентке, муж которой всегда был хрен знает где, но только не рядом с ней. — И это практически единственное, что останавливает меня от того, чтобы наброситься на тебя сию же минуту.
— Что? — широко раскрыла глаза Настя.
— Мне хочется, чтобы ты очень хорошо представила то, о чём я говорю. Чтобы твои слова были обдуманными, взвешенными и…
— Взрослыми, — кивнула она и посмотрела на меня снизу вверх исподлобья.
— Конечно, взрослыми, потому что ребёнку подобный риск оценить очень сложно.
Она несколько раз коротко кивнула и ничего не ответила. Мы как раз подошли к школе, поднялись по ступенькам вошли внутрь, проскочили через турникет.
— Ладно, — сказала она.
— Ты о чём? — удивился я.
— Я подумаю.
* * *
Войдя в класс, я прошагал на задний ряд и уселся рядом с Грошевой.
— Анюта, — кивнул я, повернувшись к ней вполоборота, — привет.
Она сидела, уткнувшись в телефон, спрятав лицо за опущенными волосами чёлки и ничего не ответила.
— Ань, ну скажи что-нибудь. Скажи, здравствуй, Сергей, доброе утро.
Я взял её за запястье и немножко пошевелил. Она чуть повернула ко мне голову, и я заметил сквозь чёлку её взгляд. Она его быстро отвела и отвернулась, но руку не одёрнула.
— Анюта, поговори со мной, — не сдавался я.
— Отстань, — тихонько выдала она.
— Ну хоть что-то, хотя бы «отстань». Уже и это «отстань» звучит как сладкая музыка. Давай сходим в кафе на перемене.
— Ходили уже, — ответила она и высвободила руку.
Подбежал Глитч.
— Укрощение строптивой и продолжается! — воскликнул он и пропел:
Настроенье у тебя истерическое
Скушай, деточка, яйцо диетическое
Или, может, обратимся к врачу?
Ни-че-го я не хо-чу!
— Дыщ! Захлопнулась крышка пианино!
— Петров, сдрысни отсюда! — сверкнул я глазами.
— Ой-ой-ой, какие мы страшные! Третий лишний, понимаю. Любовь требует тишину!
— Дай поговорить, Глитч.
— О чём говорить? К тому же, у вас целый урок впереди. Наговоритесь ещё. Надо же и с товарищами пообщаться. Кстати, вы помните про новогодний дискач?
— Что ещё? — спросил Толик Любимов.
— Как что ещё? Сбрасываться надо. По пятаку. Бабки — мне!
— Фига се! Ты чё, припух, Глитч?
— Блин, народ, вы чё такие тугие? Я же в чате выложил всё меню, так сказать. Вы чё, вообще не читали? Ау! Очнитесь! Новый год на носу!
К ним присоединился кто-то ещё, они отошли, начали обсуждать предстоящую новогоднюю вечеринку.
А я снова попытался заговорить с Грошевой, но она меня опять проигнорила. Вскоре начался урок химии.
Химик начал с вопросов, которые будут на контрольной. Не прошло и пяти минут, как Грошева подняла руку.
— Слушаю тебя, Аня, — кивнул ей Бауман.
— Алексей Вениаминович, можно, пожалуйста, мне выйти? — тихонько пробормотала она.
  
— Что-что?
— Выйти! — чуть громче повторила она.
— Ты выйти хочешь? Урок ведь только начался.
— Она пописать забыла! — объяснил всем Глитч.