Час гнева (СИ)

— Мы уже не дети? — повторил я.
— А у меня такое ощущение, что ты боишься взрослеть. Да, я слышала, что мальчики взрослеют медленнее. Но ты на два года старше. Пора бы уже, вообще-то…
— Не зря я наверное по два года в одном классе…
— И заметь, — кивнула она, — бандитов ловить тебе возраст не мешает, да? А вот чтобы понять чувства другого человека, находящегося близко к тебе, всё ещё ребёнок.
  
— Я так понял, Настя, ты сейчас мне про чувства говоришь, но не только про сердечные? Ещё и про телесные ощущения?
— А они, между прочим, если ты не знал, а ты, похоже, ещё много чего не знаешь, очень тесно переплетены, и одно без другого у зрелых людей невозможно.
— У зрелых? — спросил я и подмигнул.
— А ты что, ещё не зрелый, что ли?
— Ну, мне вообще-то скоро восемнадцать. И с точки зрения закона Российской Федерации…
— Да какого закона! — перебила она и легонько хлопнула меня по бедру, подавшись вперёд. — Какого закона? Я, между прочим, уже достигла определённого твоим законом возраста согласия. Всё. А раньше девочек, чтоб ты знал, и в 12 лет уже замуж отдавали.
— Представь, тебя бы родители в двенадцать отдали и пошли бухать с друзьями, не просыхая.
— Смешно, ага. Сейчас, конечно, не как раньше, но вообще-то физиологически средняя девочка уже и родить может.
— Ты же не собираешься рожать в ближайшее время? — насторожился я, а то кто их знает, может у них сейчас мода такая…
— Я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму, как моя бабушка говорит. Не собираюсь. У нас, между прочим, в некоторых субъектах федерации в определённых случаях брачный возраст может быть снижен до шестнадцати и даже до четырнадцати лет. Если бы я забеременела, мне бы разрешили за тебя замуж выйти. По закону.
— Думаю, в школе все просто обалдели бы, — усмехнулся я, — если б мы с тобой свадьбу забабахали.
— В Российской Империи долгое время можно было уже с тринадцати лет венчаться, — разошлась она. — И многие исторические личности выходили замуж в раннем возрасте. Выходили и жили счастливо. Не жаловались. Или вот ещё факт, в две тысячи десятом году в Иране было заключено более семи сотен браков с девочками возрастом десять лет.
— Ужас какой!
— А когда секс случается между двумя несовершеннолетними, это вообще законом не рассматривается.
— Я смотрю, ты не только искусством интересуешься, но и социологией, включая правовые аспекты, — засмеялся я. — Ты бы на эту тему уже и диссертацию могла написать, наверное. А ещё и в волшебстве толк знаешь.
— Тебе бы только смеяться, — вздохнула она и замолкла.
— Настюш! — сказал я, убрал улыбку и взял её за руку. — У меня от тебя голова кругом. Правда. Кажется, я вот сейчас только понял, как Адам согласился отведать яблоко.
— Что⁈
— Ты мне нравишься, говорю и…
— Нравишься! — возмущённо воскликнула она. — Нравишься! Что за слово дурацкое⁈ Нравишься! Ну, ладно, нравлюсь, и что? Даже, если я тебе всего лишь только нравлюсь… Что дальше-то? Может, ты хочешь до старости девственником оставаться?
Я быстро глянул на неё, посмотрел ей в глаза, и что-то, наверное промелькнуло в моём взгляде, а может, лампа как раз мигнула, или Настя действительно была уже далеко не ребёнком и с шестнадцатилетием у неё пробудились женские инстинкты и способность читать по радужке, но она вдруг осеклась, захлопала глазками, чуть приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но не сказала, нахмурилась и отодвинулась.
— С кем⁈ — гневно спросила она.
С кем… С Наташкой Климовой… С моей одноклассницей. На выпускном. Нам было как раз по семнадцать, как мне сейчас… Натаха… Я нахмурился. Любовь была большая, не по-детски большая. И планы были, и нежность. Всё было. И наконец-то вырвавшаяся на волю страсть, разорвавшая узы позднесоветской морали.
Я вспомнил ночь выпускного, медлячки, гуляние по предрассветным улицам, городской сад, теплоход… Её пустую квартиру тоже вспомнил. И скинутые туфли, и платье не желавшее сначала расстёгиваться, а потом повисшее на стуле. Мать была на смене, и вот тогда мы впервые… Я помотал головой. А ровно через год после выпускного Наташка… Погибла Наташка. Спортсменка, горнолыжница, чемпионка… Дело давнее, конечно, но надо же, подступило… Я потом, как неприкаянный жил кучу лет, почти до самой Катюхи.
— С кем? — снова спросила Настя, уже не гневно, а печально. — С Ангелиной?
— Что? — не сразу понял я, выплывая из омута воспоминаний. — Да что ты, с какой ещё Ангелиной⁈
— С Закировой⁈
— Блин! Настя, ты чего придумываешь⁈
— Закирова говорила, что заполучит тебя рано или поздно!
— Не заполучит. Да причём здесь школа наша⁈ Нет, Настя, успокойся, пожалуйста. С чего ты взяла вообще?
— То есть ни с кем из учениц нашей школы?
Ага, только с училками…
— Хватит, Насть, — сказал я твёрдо и почувствовал, как из груди поднялись низкие тревожные вибрации.
Она снова встретилась со мной взглядом и снова будто обожглась.
— Иди сюда, — осипшим вдруг голосом, проговорил я, скорее даже прошептал.
— Что?..
В её глазах промелькнул испуг. Дурёха… Людям стоит опасаться исполнения своих желаний.
— Иди сюда…
— Что…
Она сглотнула и рассеянно провела пальцами по своей руке от плеча до локтя. Замерла на пару секунд, а потом, вдруг решившись, схватилась за лямку топика и потянула наверх. И в этот самый момент… В этот самый момент зазвонил телефон.
— Собака… — прохрипел я и, нащупав старый раскладной аппарат, вытянул его за антенну из кармана, глянул на цифры, появившиеся на экране, а потом поднёс его к уху. — Слушаю, Александр Николаевич.
Вся магия, дурман, колдовство, наваждение… всё это в один миг исчезло, и я снова оказался на земле.
— Привет, — сосредоточенно и быстро ответил Чердынцев. — Надо встретиться.
— Когда? — коротко спросил я.
— Прямо сейчас.
— Прямо сейчас. Где? Куда подъехать?
— Я сам подъеду. Через пять минут буду напротив супермаркета в твоём доме.
Пока я разговаривал, Настя поднялась с кровати и вышла из комнаты.
— Настя!
Я тоже поднялся и пошёл в прихожую.
— Иди, иди к своей Александре Николаевне, — хмуро проговорила она сворачивая к кухне. — Надеюсь, она уже давно достигла совершеннолетия, и с ней тебе ничего не угрожает. Кроме известных заболеваний.
Да, было бы неплохо, чтоб хотя бы с какой-нибудь стороны угроз стало поменьше. Я быстро обулся и выскочил за дверь. Забежал домой, схватил с вешалки куртку и, стараясь не топать, полетел вниз.
Когда уже был на первом этаже, певучая подъездная дверь вдруг запиликала и открылась. Я замер на мгновенье и…
— О, Серёжка, а ты куда это посреди ночи⁈
— Здравствуйте, — улыбнулся я. — Доброй ночи. Засиделся вот за домашкой и решил в магаз за кефиром выскочить.
— В «Арбат» что ли? — уточнил Настин отец.
Это были её родители, вернувшиеся из гостей гораздо раньше, чем их ждали.
— В «Арбат», конечно, — подтвердил я намерение посетить круглосуточный магазинчик в соседнем доме.
— Ох, не шлындал бы ты по ночам, — покачала головой Настина мама.
— Хорошо, Мария Ильинична. Только туда и обратно. Одна нога здесь, другая там.
Я выскочил за дверь и написал Насте: «Родичи в подъезде!»
Обежав дом, я сразу заметил машину Чердынцева и, подлетев к нему, прыгнул на пассажирское сиденье.
— Здорово, — кивнул он, протягивая руку.
Я пожал. В машине было тепло, работало радио и звучала тихая ненавязчивая мелодия.
— Сергеев у вас?
— Да, был у нас. Я поэтому и говорить не мог. Ты позвонил, когда Садык рядом стоял. Он потом всё поглядывал на меня, как Мюллер. Но на сегодня уже закончили. Практически только что. Думаю, Сергеев дома уже.
  
— И что это было? Будете ему что-то предъявлять?
— Что это было… — хмыкнул Чердынцев. — А то, что Садык теряет терпение и начинает взбивать ногами масло, как та лягушка. Он конкретно закусил удила, землю копытом роет и всё такое.