О Тех, Кто Всегда Рядом! (СИ)

— Ты хочешь сказать, что между людьми и Туату нет никаких договоренностей и то, что мы до сих пор живы — не результат соблюдения закона?
— Наверное, мне не следовало бы тебе этого говорить, но ты прав. Если мне нужен будет Анку, я возьму любого из вас и ни один Туату не станет мне перечить. Это мое право.
Святые Духи! Я начинаю беспокоиться за свой разум! Только в голове сложится более-менее четкая картинка о том, как устроен мир, как эта кровососка норовит разбить ее вдребезги!
  
Фея останавливается перед застрявшим в дорожной колдобине возком, вокруг которого бегают двое священнослужителей. Понаблюдав за суетой самую малость, я соображаю, в чем дело! Святое Уложение запрещает им работать в субботу, а худосочный возница не может в одиночку выдернуть колесо из рытвины. Он тужится, упирается руками и ногами, но если не считать вздувшихся на лбу жил, никакого толку от его усилий нет. У дверей ближайшего дома собралась стайка детей лет пяти-семи, они радостно обсуждают небывалое событие, громко галдят и смеются.
— Бесовы дети! Чтоб вас демоны прибрали! — зло бросает в их сторону слуга Святых Духов, детина с невыразительным лицом под выбритой макушкой и лопатообразными клешнями вместо обычных рук, но к колесу даже не думает прикасаться: соблюдение заповедей для него превыше всего сущего.
А второй священник, толстяк в пару стоунов весом, сверкающий злыми глазами из-под сросшихся на переносице бровей, узревает меня и ласково так говорит:
— Привет, парень. Не желаешь ли помочь нашему вознице? Тебе это зачтется!
Мне становится любопытно. Я не могу сообразить — каким образом мне зачтется такая незначительная помощь? Анку придет на пару недель позже? Но Хине-Тепу мне только что объяснила, что Анку приходят тогда, когда им нужно, а не когда я или еще кто-то с ними договорится. Может быть, мне будет даровано искупление? За такую-то малость? Что-то сомнение меня одолевает. Тогда что мне зачтется? Разве в Святом Уложении написано, что добрые дела плюсуются, а плохие вычитаются из общего итога? Нет, там прямо указано: «не считай совершенных тобою добрых дел и не совершай недобрых, только хороший человек наследует нам, но не тот, кто подобно купцу считает прибыли и убытки».
— Как же мне это зачтется? — спрашиваю мордатого.
Он кривит свою рожу, будто сожрал кислое яблоко. От этого его лицо становится совсем уж неприглядным и я даже перевожу взгляд на бедолагу-возницу.
— Сказано Святыми «не считай своих добрых дел», — перевирает Уложение священник и замолкает, словно полностью ответил на вопрос.
— Ага, — говорю, — даже не пытался считать, только спросил — как зачтется?
Смотрит на меня исподлобья, что-то соображает себе, снисходит до объяснения:
— Не знаю. Добрые дела не остаются без нака… поощрения. Про то Святым Духам ведомо. Хочешь узнать точно — спроси у них в вечерней молитве.
Меня дед частенько поучал, что никогда не нужно связываться со священниками. Очень уж мудреная у них вера, в которой нет места разумению, зато в избытке слепого поклонения неизвестности. Мы, крестьяне, не любим неизвестность.
Но с лошади соскакиваю, подхожу к вознице:
— Тяжело? — спрашиваю.
— А то ж! — выдыхает из худой груди.
— А не знаешь случаем, где такой Гуус Полуторарукий обитает?
Мужичок шарахается от меня прочь и почти падает, но мешает телега, в которую он упирается спиной. Видно, как мечутся мысли под его низким лбом, внезапно он обмякает, и, видимо, на что-то решившись, выпаливает:
— На улице зеленщиков спросишь Донегала. Он знается с отребьем. Если сумеешь понравиться — он сведет тебя с Гуусом.
Ну вот. Еще ничего доброго не совершил, а мне уже зачлось, как и обещал священник — нужного человека долго искать не придется. Только непонятно, что так испугало тощего?
— А где такая улица?
— Прямо езжай до белой башни с огнями Святого Духа, там повернешь направо, а как доедешь до рынка, так и увидишь нужное место. А то спроси кого-нибудь.
— А двор постоялый там найдется?
— А ты где-нибудь видел рынок без постоялого двора рядом? — вопросом отвечает доходяга.
— В нашем Хармане возле рынка нет постоялого двора, — привожу свой веский довод.
— В Хармане? Это где же такая дыра?
Обсуждать с ним значение Хармана для королевства я не собираюсь.
— Давай что ли, подвинься! — плюю на ладони, ухватываюсь за спицу колеса и что есть сил тяну его вверх и на себя.
Возница подхватывается, тоже тянет. С чавканьем колесо вырывается из размокшей глины, я отпускаю спицу и выпрямляюсь.
— Всего делов-то! — ухмыляется лысый священник.
— Так сделал бы, — бросаю ему, как мне кажется, насмешливо, но он никак не реагирует и грузно переваливаясь с ноги на ногу, лезет в возок, сверкая бледными икрами из-под многократно штопаной хламиды.
Влезаю в седло, в пояс мне цепляются цепкие руки Туату.
— Слушай, — говорю ей, — а из священников вы Анку делаете?
— Мы — нет, — отвечает. — Мы ни из кого Анку не делаем. Мы заперты в Сиде. Забыл?
— Ну я имею в виду Туату вообще, — объясняю ей свой вопрос, а сам объезжаю медленно ползущий возок со святошами.
— Конечно. Нет разницы среди людей из-за рода ваших занятий.
— Что, и короля тоже можете?
— Не все, не всякого и не всегда. Но если нужно будет, то и короля.
Я ровняюсь с возницей, уверенно погоняющим коротконогую коняжку и на правах старого знакомого напоминаю о себе еще раз:
— Слышь, мужик, а возле того рынка меняльная контора есть?
Он не отвечает, потому что во рту у него ароматическая трубка с храмовыми благовониями, вызывающими кратковременный дурман в голове. Он показывает мне растопыренную пятерню, долженствующую означать, что меняльных лавок в той округе наберется не меньше пяти.
У белой башни я сворачиваю. Он не только белая, она еще и огромная! Гороздо больше — раза в три — той, из которой я прыгал на Кюстинской площади. Если бы пришлось прыгать из этой, я переломал бы себе ноги и ребра — самое близкое окошко на высоте семи человеческих ростов. Повезло Карелу и мне, что Клиодна остановилась не в этой белой башне.
Пока добираемся до жилища Донегала, я глазею по сторонам и город мне определенно нравится. Как-то поживее нашей дыры будет: люди снуют, ослы ревут, коты шастают по крышам, возле засорившихся канав суетятся люди в красных безрукавках — видимо, расчищают стоки. В Хармане если бы канава засорилась, то никому бы и дела до нее не было. Мусор сам бы сгнил со временем и утек с дождями. А здесь смотри-ка, чистят! Почему-то осознание этого приводит меня в восторженное состояние.
От рыночной площади в разные стороны тянутся шесть улиц. И улицу Зеленщиков видно сразу — почти у каждого дома первый этаж занимает лавка ботвинников. Всюду лопухи, травки и невиданные мною прежде плоды. Рядом присоседилась улица, видимо, мясников, а чуть поодаль — хлебопеков. Даже вывески специальные не нужны, чтобы понять кто здесь на какой улице. Только интересно, как приезжим найти нужную улицу ночью, когда лавки закрыты?
И народу, народу бродит меж лавок! Только и видно: головы в шапках, простоволосые, в чепцах, с косами и лысые — прямо море голов. Наш бы с дедом мед сюда — вот где оборот был бы! Зря меня дед не слушал, отказывался сюда наведаться. Давно бы уже богаче Шеффера жили.
Мечтания обрываются, потому что я въезжаю на нужную мне улицу. Хорошо бы сразу на постоялый двор, а уже потом искать неведомого мне Донегала, но очень мне хочется закончить дело с Гуусом. Хине-Тепу не возражает. У первого же торговца огородными травами спрашиваю:
— Эй, почтенный, скажи мне, как найти Донегала?
  
По окладистой бороде и солидной золотой цепи на объемном пузе я понимаю, что передо мной очень важная персона — как бы не сам глава местного цеха поставщиков ботвы. Догадка быстро подтверждается: перед ним вытянулись четыре работника лавки, и он им что-то степенно выговаривал. И сразу соображаю, что если его дом ближайший к рынку, то и оборот у него лучший, а значит, побогаче он будет, чем все остальные — как есть старшина гильдии. Если, конечно, у них здесь есть особые гильдии для зеленщиков или каких-нибудь брадобреев. Про себя называю дядьку Бородой, и тут он снисходит до ответа: