О Тех, Кто Всегда Рядом! (СИ)
— Иностранцы, что ли? — удивляется кто-то из проходящих через пост людей. — Всегда так: если свои, то по башке, а когда чужие — так и на коленки перед ними!
— А тож! — вторит ему следующий. — Иностранцам даже Эти готовы задницы целовать! Тоже что ли уехать куда-нибудь? Может, там ко мне уважение проявят?
— Кому ты там нужен, соломенная голова? Сиди уж! — обрывает чью-то мечту третий голос.
Анку не обращает на разговоры никакого внимания. Он опять что-то гавкает, и на этот раз Туату из Сида Беернис что-то ему отвечает. Язык вроде бы тот же, но на собачий лай теперь это совсем непохоже.
Я отвлекаюсь на шум за спиной: сквозь ворота, расталкивая людей и распихивая в стороны повозки, выезжает расфуфыренная в пух и прах кавалькада из нескольких десятков всадников. Все они — люди, очень громко смеются, что-то возбужденно выкрикивают и, похоже, пребывают в самом благостном расположении духа. В руках у некоторых рогатины, у других — луки, третьи гордо несут вьющиеся на ветру знамена. У ног их лошадей вьются собаки. Их много, поджарых и гибких, сосредоточенных и важных, очень опасных; псы молчат. Но шума, издаваемого людьми, хватает чтобы оглушить любого зеваку.
Смотрю на проносящихся всадников и приходит понимание, что прямо перед собой я наблюдаю королевский выезд на охоту! Точно такой, каким описывали его в школе. Вот и знамена — родовое королевское и городское. Мне так интересно и так необычно видеть все это вблизи, что невольно у меня открывается рот и я слежу за событием, боясь выпустить из внимания малейшую подробность. А их много, подробностей: мимо проносятся кони — караковые, буланые, соловые, рыжие! Все ухоженные, сильные и здоровые, не чета моей Фее, которую я считал прежде очень ладной лошадкой.
Вот какой-то паж — кто еще может это быть, молодой, едва ли не мой ровесник? — этот паж склоняется, едва не падая из седла, и хватает за грудь какую-то молодку, вытаращившую глаза на происходящее перед носом великолепие. Другой, наверняка приятель пажа, показывает на него рукой, облаченной в бархатную перчатку, и что-то выкрикивает на незнакомом мне языке. Все хохочут, зазевавшаяся дуреха отчаянно визжит, кони ржут, а собаки угрожающе рычат, но даже не останавливаются.
Королевская охота проносится мимо, и я даже не успеваю понять, кто там король и был ли он вообще среди этих веселых людей? Они исчезают в клубах поднятой с обочин пыли, но я все еще, разинув рот, слежу за улетающими над пылевым облаком значками. Конский топот становится глуше, крики стихают, но стоящие у ворот люди не торопятся проходить в город, застыв.
— Поехали, человек Одон, — еле слышный голос Хине-Тепу вырывает меня из зачарованного забытья.
Я резко оборачиваюсь, вспоминая, что моя спутница беседует с чужим Анку, но того уже нет рядом, он снова подпирает спиной остатки привратной башни.
— Поехали, — повторяет Сида.
Фея недовольно трясет гривой, когда я отрываю ее от поедания рассыпавшихся яблок, но послушно плетется внутрь Вайтры.
— У вас есть три дня. Если за это время не управитесь, то нужно будет продлить подорожную, — напоминает о себе усатый страж и я благодарно ему киваю.
— Что он тебе сказал? — спрашиваю остроухую о заскучавшем кровососе.
— Выразил почтение и готовность служить.
— Он сообщит о нас, о твоем прибытии в Сид… Гирнери?
— Они уже знают об этом.
— Как? Ведь он никуда не уходил! Он бы не успел! Это колдовство какое-то?
Мне кажется невозможным, нереальным ее заявление, я думаю, что она специально пугает меня, чтобы я вернее служил.
— Колдовство? Нет, человек Одон, это не колдовство в твоем понимании этого слова. Просто Туату видят глазами своих Анку. Если того пожелают. А сейчас я разговаривала не с этим… червем, а с Младшей Хозяйкой Сида — Ниацри. Она здесь, в городе.
— И что она сказала про меня?
— Что очень рада тебя увидеть, что хочет отдать тебе сокровища своего Сида и назваться твоей женой до скончания века. Твоего, разумеется.
Я оглядываюсь и вижу перед собой нечеловеческие глаза, наполненные смехом:
— Врешь?!
— Вру, — весело соглашается Хине-Тепу. — Ниацри не стала бы интересоваться таким беспомощным существом как ты. Ты, человек Одон, для нее прах, пепел сгоревшего сто лет назад леса, щебень упавшей в океан скалы. Никто, пустое место. Меньше, чем пустое место.
На самом деле для меня эта Ниацри существо того же порядка — я не знал о ней ничего еще час назад и жил припеваючи. Ну не совсем припеваючи, скорее — сносно. У многих и такой жизни нет.
— Подумаешь! — дергаю подбородком. — Тем лучше!
Пока мы мило беседуем, я успеваю оглядываться вокруг. Улицы чуть шире, чем в Хармане, такие, что пара телег разъедутся не соприкоснувшись, домишки почти такие же, разве только трех- и четырехэтажных побольше, чаще встречаются паланкины и коляски, запряженные парой, а то и двумя парами лошадей, люди такие же как в моей родной деревне — в общем ничего особенного. Здесь не сидят на крышах Святые Духи, по канавам не течет молоко, а из открытых окон не таращатся на меня бесчисленные красотки. Если здесь и есть таковые, то предпочитают заниматься каким-то другими делами.
— Расскажешь, зачем мы сюда приехали? — спрашиваю у остроухой. — И куда мне теперь Фею направить?
— Пока прямо, — отвечает. — Нам нужно где-то остановиться, а ночью пойдем на городское кладбище.
Вот так и знал: свяжешься с этой кровососущей нечистью и кладбищ нипочем не избежать! А я их с самого молокососного возраста жуть как боюсь! Я и деда-то хоронить на почти заброшенное кладбище поперся только потому, что со мной почти вся деревня пошла! В одиночку я бы не пошел туда ни за какие сокровища! Очень мертвяков боюсь! Говорят, иногда в лунные ночи они поднимаются из земли и утаскивают в свое черное мертвое царство всех, кто попадется им на пути! За кладбищами издавна нехорошая слава повелась. Если обряд захоронения не провести как положено, то вскорости жди в гости посланцев из мира Смерти! Да есть ли такие, кто вообще не боится мертвяков?! Разве только Анку — тем вообще все безразлично, они сами куда хочешь любого мертвяка утянут.
— Слушай, — вспоминаю вдруг, — помнишь, ты грозилась сделать меня своим Анку? Я вот что подумал: а ведь это же невозможно!
— Почему это? — в голосе остроухой слышится легкое любопытство.
— Ну подумай сама: ведь Анку приходят за людьми, соблюдая строгую очередь. И хоть нам, людям, она часто непонятна, но она есть! И любое нарушение очереди будет нарушением закона! Поэтому, превратив меня в Анку, ты бы стала нарушительницей!
— И что? — она все еще не понимает.
Я уже и сам начинаю сомневаться в своей догадке:
— Разве не положено было Туату наказать тебя?
— Меня? Из-за тебя? — Хине-Тепу издает какой-то непонятный звук, похожий на комариный писк. — Человек Одон, ты слишком много о себе мнишь. Просто поверь, что если мне нужно будет сделать из тебя Анку, то препятствием этому будет только наша личная с тобой договоренность. И никакой закон, придуманный другими людьми или Туату, не сможет меня остановить.
Каждый раз, когда я начинаю думать, что немножко разобрался в мире кровососов, оказывается, что я не знаю ничего! И если так дела обстоят со мной, то что говорить о большинстве моих соплеменников? Бедняги, они ведь вообще ничего не знают!
Но соглашаться таким уничижением моей скромной персоны не хочется и я захожу с другого конца:
— Не зря же ваш Сид не пускают в наш мир? Если бы ты стала вести себя здесь так, будто ты из числа здешних Туату, то тебя бы точно наказали! Или даже весь ваш Сид!
— Чушь, — возражает Хине-Тепу. — Ничего бы не произошло. Мы пока еще не здесь не потому что имеем какие-то обязательства перед людьми, а потому что потеряли силу и не могли оградить свой Сид от опасностей. И те Сиды, которые могли это сделать, в те времена приняли нас под свою защиту — мы стали зависимыми и, значит, подчиненными. Но это было давно, а мир с тех пор сильно изменился. Теперь мы сильны, и осталось только доказать это.