О Тех, Кто Всегда Рядом! (СИ)

— Зачем он тебе? — любопытничает лениво. — У меня товар не хуже. Бери здесь, найду все, что нужно.
— Я бы взял, почтенный, но у меня денег — даже на пирожок с зайчатиной не хватит.
— Тогда проваливай, — Борода отворачивается в сторону к своим служкам, — много вас таких ходит здесь.
— Если у вас еще кто-нибудь утащит хоть пучок редиски, тупые уроды, — начинает он внушение своим приказчикам, — я вам ваши тупые безглазые бошки поотрываю к Святым Духам. Или не поленюсь, схожу к квартальному и сообщу, что у вас поддельные документы. И поверьте мне, Эти с вами долго разбираться не станут…
  
Я зачем-то слушаю его страшные угрозы, и мне становится смешно.
— Спасибо на добром слове, добрый человек, — я решаю поблагодарить Бороду за оказанную мне любезность. — Теперь буду знать, как принято обращаться с незнакомыми людьми в прекрасном городе Вайтра.
Он опять поворачивается ко мне, вязко осматривает нас от копыт Феи до моего румяного лица, сплевывает под ноги и заключает:
— Да мне поровну твои знания, сосунок. Будь ты хоть сам королевский племянник. Вали отсюда, если денег нету!
Немигающим тяжелым взглядом он смотрит на меня и я тушуюсь, отвожу глаза и пихаю Фею пятками под ребра, чтобы быстрей пронесла меня и Хине-Тепу мимо неприветливого торговца. Должно быть, тяжело приходится его несчастным батракам. И по их опустившимся плечам я догадываюсь, что очень близок к истине.
Донегал находится в восьмой от площади лавке. Ему лет тридцать, половину лица пересекает багровый рубец, опустивший краешек левого глаза на пару пальцев ниже правого — личность приметная. Он торгует один, без помощников.
И на мой вопрос о Гуусе Полутораруком он задумчиво устремляет взор к небу, тяжело вздыхает и говорит:
— Да когда же это кончится, а? Завязал я! Как от папани получил эту лавку в наследство, так и завязал! Купи лучше травку. Зеленая, свежая. Видишь, еще роса не высохла?
У него на подбородке и горле сухая шелушащаяся кожа, покрасневшая и с мелкими пупырышками. Неприятная личность. Я бы поостерегся покупать у такого петрушку и базилик. Мало ли чем он их поливает? Видимо, так думаю не я один — покупатели к Донегалу не спешат.
— Пять оловяшек, — говорю как бы в задумчивости.
Зеленщик ожидаемо по-доброму улыбается мне, но слова, срывающиеся с его тонких губ, рушат мои надежды:
— Малой, ты из какой дыры сюда приехал? За пять оловяшек я тебе пучок зелени подсохшей могу продать и ничего больше. И только из-за того, что ты убогий и поэтому жалко мне тебя. Еще и чучело какое-то с собой возишь.
Он замолкает, с ленивым любопытством разглядывая мою спутницу, укутанную в свою бесформенную хламиду — только глаза чуть-чуть видны — а я стал думать о необыкновенной дороговизне столичной жизни.
Через четверть часа Донегал начинает хмуриться и заявляет:
— Ехай отсюда, малой. Не загораживай своей кобылой лавку от покупателей.
— Мне нужно к Гуусу, — отвечаю, — а ты дорогу говорить не хочешь.
— А если я тебе по башке вот этой дубиной? — торговец показывает мне суковатую палку, прислоненную к стене у входа в лавку.
— За что? Я законов не нарушаю. Товаром вот интересуюсь. Присматриваюсь тщательно. Но если ты все же начнешь делать глупости, тогда я чуть дальше отъеду, встану там и буду всем желающим совершенно бесплатно показывать свои шишки и синяки, вопить о том, как многоуважаемый Донегал избивает своих клиентов, и призывать проклятья на твою голову. Торговлишка у тебя и так кое-как идет, а через час вообще прекратится навсегда.
Он недобро усмехается:
— А если я позову стражу, то тебе таких тумаков навешают, что сидеть на своей кобыле не сможешь целую седьмицу. И из города тебя точно выкинут.
— Это вряд ли, — беззаботно отмахиваюсь от нелепого предположения. — Я несовершеннолетний, меня трогать нельзя. Ведь не поедет же никто в Харман за разрешением от опекуна на мое задержание? Нет, не поедут.
Он долго задумчиво смотрит на меня, потом на соседнюю лавку, где свои овощи перед какой-то стряпухой расхваливает тощий бледный мужичок. По лицу Донегала пробегает довольная усмешка, он манит меня пальцем и, когда я опускаю к нему голову, он громко шепчет:
— У меня есть к тебе предложение! А давай мы вот как сделаем: я тебя взгрею дубиной, ты отъедешь вон туда, — он показывает направление, — встанешь там и начнешь делать то, что только что мне обещал, но вот орать будешь не про меня, а про Сигмунта — вон он, тощий, стоит, чтоб его Эти прибрали! Сквалыга!
Видя, как я хочу возразить, добавляет:
— А я тебя за это вечером к Гуусу отведу. Бесплатно! А про Сигмунта не волнуйся — плохой он человек. Каждый вечер свою бабу лупит чуть не до смерти, давно пора его проучить, да только нету такого закона. Видишь, видишь, какая у него злая рожа? Так и зыркает по сторонам, норовит кого-нибудь со свету сжить!
Думаю я недолго. Мне не нравится мысль порочить человека выдуманными грехами, но особенного выбора у меня нет, ведь судя по тому, что за пять оловяшек мне пообещали лишь пучок травы, дороговизна в Вайтре отчаянная и каждый грош нужно тратить разумно. Шкуру свою немножко жалко, но я ведь молодой? Зарастет быстро.
— Спутница моя пусть пока у тебя в лавке посидит, — говорю Донегалу. — Или подожди, пока я ее на постоялом дворе пристрою.
— Я подожду, — обещает зеленщик и сразу советует: — Хороший стол в таверне у Тима Кожаные Щеки. Недалеко. И недорого. Если поспешишь, можешь успеть. И вроде бы пустовала у него пара комнат. Прямо по улице до храма, а там справа увидишь — вывеска приметная.
Постоялый двор и в самом деле выглядит добротным. За стойкой считает мелочь хозяин — его висящие гладко выбритые щеки настолько необычны, и так похожи на кожаные мешки для перевозки воды и масла, что становится понятна причина появления такого странного прозвища.
Мы быстро сговариваемся. Цена неприятно поражает меня в самое сердце — пятнадцать оловяшек за ночь! По меркам Хармана этих денег хватило бы на неделю. Да что далеко ходить — я у Герды жилье снимал за сорок монет в месяц! А здесь за ночь — полтора десятка!
— Не огорчайся, — утешает меня Тим, показывая комнату. — В стоимость входит завтрак. На одного. Столица, здесь все дорого. Приехал бы зимой, когда нет ярмарок, все было бы дешевле. За полдюжины сговорились бы. Давай-ка мне свою подорожную, я у квартального сам отметку сделаю на седьмицу.
Хине-Тепу остается одна, а я, переодевшись в одежду поплоше, возвращаюсь к хитроумному Донегалу.
Лупит он меня своей дубиной так, словно решил выместить какую-то давнюю обиду. Будто не я извиваюсь под его палицей, как змея на сковородке, а тот самый Сигмунт, пакость которому он решил устроить. Больно! И пара ссадин заживать будут долго, но дело — прежде всего. Обзаведясь десятком синяков, отбегаю в сторону и начинаю вопить:
— А-а-а-а! Бедный я несчастный! Никого у меня заступников нету! Люди, посмотрите, как добрейший Сигмунт поколотил меня, когда я просто понюхал пучок его редиски! Ой, помру сегодня! Бедного сироту обидели!
Я исторгаю из себя ложные обвинения с неистовостью площадного шута. Громко, яростно и люди мне верят, сначала вокруг собирается небольшая толпа и зрители мне сочувствуют. Некоторые настолько участливы, что того и гляди пойдут несчастного Сигмунта учить жизни.
Сам бедолага сначала пытается объяснить людям, что их обманывают, потом делает вид, что он здесь постороннее лицо, но быстро понимает, что это не способ избежать позора. Тогда он спешно закрывает лавку и исчезает где-то в ее недрах.
Довольный Донегал в это время расхваливает свой товар одновременно трём покупателям: какой-то дородной тетке, шустрому поваренку и подвыпившему кожемяке. Все трое были в числе тех базарных зевак, которые обязательно сбегаются поглазеть на то, как кого-нибудь обидели.
  
Еще через четверть часа я возвращаюсь к нему снова переодетый и вымытый, а зеленщик довольно потирает свои корявые руки:
— Малец, сколько денег тебе нужно, чтобы отрабатывать этот номер каждый день? У каждой лавки на этой улице? Кроме моей, само собой.