Царь нигилистов 7 (СИ)

Константин Николаевич не торопился его представлять, а влюблённо глядел на сына.
— Смотри, какой большой!
Не-а, маленький. С маленькой головкой и весит от силы четыре кило.
Ребёнок открыл совершенно синие глаза и посмотрел на Сашу.
«Дмитрий, — повторил про себя Саша, — Дмитрий Константинович Романов».
И тут он вспомнил. Кажется, в Перестройку читал об этом.
Дмитрия Константиновича с тремя двоюродными братьями большевики расстреляли, кажется, в январе 1919-го. Во дворе Петропавловской крепости, той самой, с которой сегодня палили пушки, приветствуя его рождение.
  
Расстреляли как заложников, без суда, на краю братской могилы, уже заполненной трупами. И разумеется соврали, что сделали это в ответ на убийство Розы Люксенбург и Карла Либхнехта в Германии. Решение о расстреле великих князей было принято на неделю раньше этого убийства.
В ответ возмутились даже левые Петербургские газеты. А меньшевик Мартов назвал казнь «гнусностью».
— Саша, что ты увидел? — спросил Константин Николаевич.
И забрал ребёнка.
— Не отпирайся, — добавил дядя Костя, — у тебя всё на лице написано.
— Ты точно хочешь это знать? — спросил Саша.
— Да, хочу!
— Наедине?
— Пошли!
Они вышли на террасу, где для гостей был накрыт стол с фруктами.
Мраморная балюстрада, вид на французский парк, канал и Финский залив вдали, где покачивается яхта «Стрельна».
Запах яблок, апельсинов и ананасов.
Дядя Костя отвёл племянника в сторону.
— Говори!
— Твоего сына расстреляют революционеры у крепостной стены в Петропавловской крепости, — сказал Саша.
— Когда?
— Примерно через шесть десятилетий.
— Значит, ещё есть время.
— Да, время есть, — кивнул Саша. — Но летит быстро. Я второй год пытаюсь здесь что-то изменить. Добился, увы, немногого.
— Не преуменьшай свои заслуги, — сказал Константин Николаевич.
И поискал кого-то в толпе.
Тот самый сорокалетний высоколобый и усатый человек стоял у выхода на террасу и явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Пойдём! — сказал дядя Костя.
И решительно зашагал к незнакомцу.
— Саша, разреши тебе представить: это Игнац Земмельвейс!
— Боже мой! Как же я хотел затащить вас в Россию! — улыбнулся Саша.
И протянул руку австрийской знаменитости.
Гость, кажется, немного смутился, но руку пожал.
— Игнац ни слова не знает по-русски, — заметил дядя Костя.
Саша перешёл на немецкий и героически повторил всё тоже самое.
— Я много слышал о вашем методе, — добавил он на том же языке. — Мне ещё два года назад рассказал о нём Николай Склифосовский. Это человек, который открыл возбудителя туберкулёза.
Земмельвейс кивнул.
И даже не упомянул издевательские статьи в европейской прессе. Наверняка ведь видел.
— Мы внедряем ваш метод во всех российских больницах, — сказал Саша.
— Mit Николай Пирогоф? — спросил гость.
— Да, с Николаем Ивановичем.
— Мне кажется, это не совсем мой метод, — заметил Игнац по-немецки.
— Мы его немного усовершенствовали, но основа ваша. Все врачи моют руки с хлорной известью и обрабатывают хлоркой или кипятят все инструменты. Кстати!
И Саша вынул из кармана записную книжку и авторучку.
Вырвал листок и записал адрес Краузкопфа.
Земмельвейс с интересом и некоторым удивлением следил за процессом письма.
— Мы делаем резиновые перчатки для врачей, — объяснил Саша. — Для Пирогова уже готовы. Поезжайте к Краузкопфу, это завод «Российско-Американской Резиновой мануфактуры», он вам сделает перчатки по вашей руке. Я его предупрежу. Пока всё бесплатно. Но нам интересна обратная связь. Напишите мне потом, удобно ли работать.
— Резиновые перчатки?
— Да, тогда руки можно мыть только с мылом, а с хлоркой — уже в перчатках. Меньше будет оппозиция вашим нововведениям со стороны врачей. Мне Пирогов показывал, что происходит с руками после регулярной обработки хлорной известью.
И он протянул Земмельвейсу листок с адресом.
— Вы уже перевезли семью в Россию? — поинтересовался Саша.
— Пока нет, — проговорил Игнац. — Это ещё не решено…
— Как это не решено? Дядя Костя?
— Да, Саш…
— Мы можем подарить герру Земмельвейсу дом в Петербурге?
— Найдём, — сказал Константин Николаевич.
И добавил по-русски:
— Санни от него в восторге: такой добрый, такой обходительный, такой заботливый.
— Это она продавила вызов Земмельвейса?
— Да! Сказала, что он или никто.
— И в русское подданство, герр Земмельвейс, — добавил Саша, вернувшись к немецкому. — Впрочем, это ответственное решение, так что не тороплю. Но я хочу, чтобы вы внедрили ваш метод во всех родильных отделениях всех больниц России. Это большая тяжёлая работа, но это деньги, слава и признание. Берётесь?
— Пожалуй…
— Сашка! — усмехнулся дядя Костя. — Ну, кто выдержит твой напор!
— Министра берёшь на себя?
— Какого?
— А, чёрт! У нас же до сих пор нет министерства здравоохранения! Я год об этом талдычу!
— Начальника департамента Министерства внутренних дел ты имел в виду?
— Да, — вздохнул Саша. — Именно его.
— Я лучше твоему отцу скажу.
— Ты уверен, что лучше? Когда это вниз спустится? Может лучше поедем к начальнику департамента? Я бы один съездил, но у тебя больше политический вес.
— Нехорошо через голову.
— Чёрт бы побрал вашу бюрократию! Ненавижу!
— Можно начать с благотворительных больниц, например, ведомства императрицы Марии.
— Ты гений! — восхитился Саша. — Частный бизнес всегда мобильнее государственного аппарата. С мама́ я поговорю.
— Здесь присутствует принц Пётр Ольденбургский, — добавил дядя Костя. — Попечитель Мариинской больницы.
С папенькой нимфетки Тины Саша был знаком очень шапочно: Ольденбургские регулярно пропадали за границей.
— Пойдёмте, герр Земмельвейс, — сказал дядя Костя. — Я представлю вас императору.
И увёл Венского доктора.
А Саша направился к принцу.
Пётр Ольденбургский выглядел типичным воякой, имел слегка закрученные кверху светлые усы и здорово смахивал на Николая Павловича, которому приходился племянником.
Был в генеральский мундир с эполетами.
Рядом с ним стояла его супруга Терезия, славившаяся язвительностью, саркастичностью и недобрым характером. Дело осложнялось тем, что Саша не понимал, как к ней обращаться. Он помнил, что она Терезия Вильгельмина, но совершенно не понимал, как её правильно величать по батюшке на русский манер. Более того он не был уверен: она «Императорское Высочество» или просто «Высочество». Не дай бог ошибиться!
Скорее всего, всё-таки «Императорское», потому что принц — племянник деда, а значит, «Императорское Высочество», а значит и супруга его высочество «Императорское».
Саша подошёл и поклонился принцу.
— Пётр Георгиевич, могу я просить вас уделить мне несколько минут для разговора?
И вежливо поклонился Терезии Вильгельмине.
— Ваше Императорское Высочество…
Судя по благосклонной улыбке известной фурии, не ошибся.
— Конечно, — кивнул принц.
И Саша начал горячо рассказывать о Земмельвесе, его методе и приезде в Россию, каждую минуту ожидая скептических замечаний принцессы Терезии.
Но она слушала благосклонно.
— Разрешите, я вам его представлю? — спросил Саша. — Дядя Костя только что представил его папа́.
— Хорошо, — кинул Пётр Георгиевич.
Саша увёл Земмельвейса у Дяди Кости с папа́ и представил Петру Георгиевичу и Терезии.
— Прошу меня простить, но мне надо вернуться к моей пациентке, — взмолился врач.
И светская публика его, наконец, отпустила.
— У меня есть ещё одна тема для разговора, Пётр Георгиевич, — сказал Саша. — Но это лучше наедине.
И почувствовал на себе острый взгляд принцессы Терезии.
  
— Да, возможно Её Императорскому Высочеству тоже будет интересно, — смирился Саша.
— Мы сейчас уезжаем, — сказал принц Ольденбургский, — поэтому не хочешь ли ты заехать к нам на чай?