Покуда растут лимонные деревья (ЛП)

— Правда? Потому что я вижу, как ты себя ведешь. Ты сосредоточена на больнице, на работе, на мне. Но на самом деле ты не живешь. Ты не думаешь о том, почему происходит эта революция. Как будто ты вообще не хочешь об этом думать, — она делает паузу, удерживая мой взгляд, и у меня пересыхает во рту. — Как будто тебе все равно, Салама. Но я знаю, что тебе не все равно. Ты знаешь, что эта революция нужна, чтобы вернуть наши жизни. Речь идет не о выживании. Речь идет о том, чтобы мы сражались. Если ты не можешь сражаться здесь, ты не сможешь и в другом месте. Даже если ты передумаешь, и мы доберемся до Германии.
  
Я встаю и жестом показываю на унылую, облупившуюся краску на стенах. Ни на что.
— С чем бороться? Нам повезет, если самое худшее, что с нами здесь случится, - это смерть, и ты это знаешь. Либо нас арестуют военные, либо нас убьет бомба. Нам не за что бороться, потому что мы не можем бороться. Никто нам не поможет! Я работаю добровольцем в больнице, потому что мне невыносимо видеть, как умирают люди. Но это все.
Лейла смотрит на меня, но в ее глазах нет раздражения. Только сострадание.
— Мы сражаемся, пока мы еще здесь, Салама, потому что это наша страна. Это земля твоего отца и его отца до него. Твоя история вписана в эту землю. Ни одна страна в мире не будет любить тебя так, как твоя.
Слезы застилают мне глаза. Ее слова звучат как эхо из учебников истории, которые мы читали в школе. Любовь к нашей стране заложена в нашем костном мозге. Она в нашем национальном гимне, который мы пели каждое утро с первого дня в школе. Тогда эти слова были просто словами. Но теперь, после всего этого, они стали нашей реальностью.
Наш дух непоколебим, а наша история славна.
А души наших мучеников - грозные хранители.
Я избегаю взгляда Лейлы. Не хочу, чтобы меня мучили чувством вины. С меня уже достаточно.
— Я достаточно потеряла в этой войне, — с горечью говорю я.
Ее голос тверд.
— Это не война, Салама. Это революция.
— Неважно.
И с этими словами я возвращаюсь в свою спальню, закрываю за собой дверь, чтобы отдышаться. Все, что меня волнует - все, что у меня осталось в мире, - это Лейла и больница. Я не монстр. Есть люди, которые страдают, и я могу им помочь. Именно поэтому я хотела стать фармацевтом. Но я отказываюсь думать о том, почему они попадают в больницу. Почему все это происходит. Эта причина отняла у меня маму. Помню ее пальцы, холодные по сравнению с моими. Она забрала Бабу и Хамзу одному Богу известно куда. Не хочу зацикливаться на прошлом. Не хочу плакать о том, что мои подростковые годы закончатся лишь потерей надежды и сном, полным кошмаров.
Я хочу выжить.
Мне нужна моя семья.
Я просто хочу вернуть свою семью.
Даже если то, что говорит Лейла, - правда.
Переодеваюсь в единственную пижаму, которая у меня осталась. Черный хлопковый свитер и брюки. Вполне прилично, если мне когда-нибудь понадобится сбежать в ночь. В ванной я игнорирую свое изможденное отражение и сухие каштановые волосы, спадающие ниже плеч, и по привычке открываю кран. Ничего. В этом районе уже несколько недель нет ни воды, ни электричества. Раньше вода поступала частями, но с началом осады прекратилась совсем. К счастью, на прошлой неделе прошел дождь, и мы с Лейлой поставили ведра, чтобы набрать воды. Использую небольшую пригоршню для омовения и молитвы.
Слабые лучи солнца исчезли с поцарапанных половиц моей комнаты, и темный покров ночи окутал Хомс. Мои зубы немного стучат от волнения, прежде чем смыкаю губы и сглатываю. Все, что я контролирую днем, исчезает с заходом солнца.
Сажусь на кровать, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Мне нужно очистить свой разум. Мне нужно сосредоточиться на чем-то другом, а не на страхе и боли, которые пустили корни в моей душе.
— Сладкий алыссум. Сладкий, как его имя, — бормочу я, молясь, чтобы нервы не подвели меня. — Белые лепестки. Используются для облегчения боли. Также при простуде, спазмах в животе и кашле. Сладкий. Сладкий.
Это работает. Мои легкие начинают равномерно распределять кислород по крови, и я открываю глаза и смотрю на заросли серых облаков за окном. Стекло по бокам покрыто сколами, оставшимися после того, как дом Лейлы принял на себя удар близлежащей бомбы, а рама разлетелась на осколки. Когда я въехала в дом, мне пришлось отмывать кровь со стекла.
Несмотря на то, что окно заперто, по комнате проносится холодок, и дрожу, зная, что сейчас произойдет. Ужас, который я вижу, не ограничивается только больницей. Мой ужас мутировал в моем сознании, получив жизнь и голос, которые не перестают появляться каждую ночь.
— Как долго ты собираешься сидеть здесь и не разговаривать со мной? — глубокий голос доносится из-за подоконника, от которого у меня по шее бегут мурашки.
Его голос напоминает мне ледяную воду, которой я обрызгиваю себя, когда возвращаюсь домой, обливаясь кровью жертв. Он камнем ложится на мою грудь, опуская меня на землю. Он тяжелый, как влажный день, и оглушительный, как бомбы, которые бросают на нас военные. Это то, на чем построен наш госпиталь, и те бессловесные звуки, которые мы издаем.
Я медленно поворачиваюсь к нему.
— Чего ты хочешь?
Хауф2 смотрит на меня. Его костюм чист и безупречен. Но меня беспокоят красные пятна на его плечах. Они появились с тех пор, как мы познакомились, и я до сих пор к ним не привыкла. Но мне также не нравится смотреть на его глаза - ледяные голубые. С его иссиня-черными волосами он не похож на человека, в чем, наверное, и есть смысл. Он выглядит так близко к человеку, насколько это вообще возможно.
— Ты знаешь, чего я хочу, — прорезается его голос, и я вздрагиваю.
  
Глава 2
 
Я потеряла все в июле прошлого года.
И все это в течение одной недели.
Тогда я лежала на больничной койке, беззвучные слезы застилали порезы на лице, левое бедро болело от падения, а ушибленные ребра болезненно ныли при каждом вдохе. Мои руки были обмотаны такой плотной марлей, что напоминали варежки. Осколки проделали в моих руках дыры, кровь била фонтаном. Но все это было преодолимо.
Единственное серьезное ранение было получено в затылок. От силы взрыва я упала назад, и бетон ударил в основание черепа, заклеймив меня на всю жизнь. Доктор Зиад наложил на меня швы. Это была первая встреча с ним. Он сказал, что мне повезло, что я отделалась лишь шрамом. Думаю, он пытался отвлечь меня от мыслей о том, что маме не повезло. Что бомба отняла ее у меня, и я никогда больше не смогу ее обнять.
Позже в тот день, когда Хауф появился и назвал свое имя, я не сразу поняла, что вижу его только я. Сначала подумала, что это из-за медикаментов у меня видения, что он исчезнет, когда закончится действие морфия. Но он оставался рядом со мной, нашептывая ужасные вещи, пока я плакала по маме. Даже когда боль утихла, ребра зажили, а руки покрылись шрамами, он не ушел. И как только это убеждение поселилось в моей душе, вскоре последовала паника.
Он был галлюцинацией, которая пришла, чтобы остаться. Тот, кто каждую ночь на протяжении последних семи месяцев жестоко расправлялся с моими страхами, вдыхая в них жизнь.
Другого объяснения не существует. Свести его к научным фактам - единственный способ посмотреть ему в лицо.
— Все, что заставит тебя чувствовать себя лучше, — он ехидно улыбается.
Потираю шрам на затылке, ощущая мозолистые бугры на своих пальцах.
— Маргаритки, — шепчу я. — Маргаритки, маргаритки.
  
Хауф смахивает волосы с глаз и достает из нагрудного кармана пачку сигарет. Пачка красная, всегда такого же оттенка, как и пятна на его плечах. Он вынимает одну длинную трубку и зажимает ее между губами, а затем прикуривает. Сигарета вспыхивает, обжигая края, и он делает долгую затяжку.
— Я хочу знать, почему ты не поговорила с Амом, — говорит он. — Разве ты не обещала вчера, что поговоришь? Как делаешь это каждую ночь? — голос у него низкий, но угрозу, сквозящую в каждом слове, не перепутать.