Покуда растут лимонные деревья (ЛП)

Так с ним и началось: ехидные замечания то тут, то там, подталкивающие меня к мысли о том, чтобы уехать из Сирии, пока однажды он не решил, что я должна попросить у Ама лодку. И до сих пор он не перестает требовать, чтобы я это сделала. Иногда удивляюсь, как мой мозг мог создать такого человека, как он.
По моей шее стекает капля холодного пота.
— Да, — умудряюсь ответить я.
  
Он затягивается сигаретой, и пепел падает на пол, исчезая в тот самый момент, когда он должен был упасть на землю.
— Что случилось?
Пятилетняя девочка с вьющимися каштановыми волосами умерла от снайперского выстрела в сердце, а я спасла ее старшего брата от сепсиса. Я нужна.
— Я.…Я не смогла.
Его глаза сужаются.
— Ты не смогла, — сухо повторяет он. — Значит, я так понимаю, ты хочешь быть раздавленной под этим домом. Живой, сломанной и истекающей кровью. Никто не придет, чтобы спасти тебя, потому что как они могут? Такие атрофированные недоеданием мышцы, как у тебя, едва могут поднять тело, не говоря уже о бетоне. А может, ты хочешь, чтобы тебя арестовали. Отвезли туда, где находятся твои Баба и Хамза. Изнасиловали и пытали, требуя ответов, которых у тебя нет. Чтобы военные подсунули смерть в качестве награды, а не наказания. Ты этого хочешь, Салама?
Мои кости содрогаются.
— Нет.
Он выдыхает последнюю струйку дыма и заталкивает сигарету под каблук своего оксфордского ботинка. Затем он переступает порог и встает передо мной. Поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза холодны, как река Оронт в декабре.
— Тогда не смогла - это не то, что нужно, — говорит он. — Ты обещала, что сегодня попросишь у Ама лодку. И трижды он проходил мимо, а ты не сделала этого, — его губы сжимаются в тонкую линию, в челюсти работает мускул. — Или ты хочешь, чтобы я отказался от своего обещания?
— Нет! — кричу я. — Нет.
Один щелчок его пальцев - и он может полностью изменить мою реальность, выплескивая галлюцинацию за галлюцинацией, показывая всем, что моя внешняя привлекательность - не более чем хрупкие веточки против сильного ветра. Доктор Зиад больше не позволит мне работать в больнице. Только не тогда, когда я могу представлять опасность для пациентов. А мне нужна больница. Она нужна мне, чтобы забыть о боли. Чтобы мои руки были заняты, а разум не кричал до хрипоты. Чтобы спасать жизни.
Хуже того, я нагружу Лейлу новыми заботами и тревогами, что негативно скажется на ее здоровье и здоровье ребенка. Нет. Я вытерплю все это ради нее. Я утону в слезах и отдам ему свою душу, если смогу уберечь Лейлу, зная, что со мной все в порядке.
И вот Хауф пообещал держаться в тени днем и ограничивать ужасы, которые он мне показывает, ночью. Подальше от чужих глаз.
Недобрая улыбка подрагивает на его губах.
— Это твой последний шанс, Салама, и клянусь, если завтра ты не спросишь его, я разорву твой мир на части.
Гнев просыпается между ударами сердца от страха. Может, мое подсознание и держит меня в подчинении, но это мое подсознание.
— Все не так просто, Хауф, — шиплю я, отгоняя от себя выражение лица мальчика, когда он держал на руках свою младшую сестру, ее маленькое тело. Такое маленькое. — У Ама может не быть лодки. А если и есть, то цена будет такой высокой, что мы не сможем ее заплатить. Тогда единственным выходом будет идти пешком в Турцию. Мы станем идеальной мишенью для военных. Это если Лейла выживет после прогулки!
Его брови изумленно вздергиваются.
—Почему ты решила проигнорировать обещание, данное Хамзе, о том, чтобы вытащить Лейлу? Твои противоречивые чувства по отношению к больнице вызывают хаос в твоем сердце. Суть в том, что ты дала обещание и отказываешься от него. Все эти разговоры - не более чем отговорки, чтобы заглушить чувство вины. Какую цену ты бы не заплатила за безопасность Лейлы?
Я отворачиваюсь и засовываю руки в карманы, погружаясь в матрас.
— Это воспоминание, — он выпрямляется, ухмыляясь, — должно укрепить твое решение.
Прежде чем я успеваю вскрикнуть, он щелкает пальцами.
Насыщенный аромат мяты и корицы, тушенных в бульоне из йогурта и мяса, проникает в мой нос, и меня охватывает ностальгия. Колеблюсь секунду, прежде чем открыть глаза. Когда открываю глаза, я уже не в своей затхлой комнате, а дома. Мой дом.
Кухня точно такая же, какой я ее помню. На мраморных стенах чередуются бежевый и кедрово-коричневый цвета, в рамочках висят арабские каллиграфические надписи и золотые лимоны. В кладовке под прилавком аккуратно сложены наши кастрюли и горшки. На кухонный стол наброшена белая атласная скатерть, расшитая лилиями. Вокруг стола стоят четыре деревянных стула, а над ним из хрустальной вазы прорастают орхидеи. Голубые орхидеи, которые я купила для визита, который должен был состояться в тот же день. Я всегда покупала голубые орхидеи, когда у нас был светский прием.
Наконец поворачиваюсь налево, где рядом со мной стоит мама, не сводя глаз с шиш-барака, и помешивает деревянной ложкой. При этом ее губы шевелятся в молитве.
— Защити их, — шепчет она. — Защити моих людей. Верни их мне живыми и здоровыми сегодня. Защити их от тех, кто желает им зла.
Я застыла на месте, мое сердце разрывается на две части.
Она рядом со мной.
Несколько безмолвных слезинок стекают по моим щекам, и желание броситься в ее объятия переполняет меня. Я хочу к маме. Хочу, чтобы она успокоила мою печаль и поцеловала меня, называя при этом ya omri3 и te'eburenee4.
Вместо этого я легонько тыкаю ее в руку. Она растерянно смотрит на меня налитыми кровью глазами, затем на ее губах появляется усталая улыбка, и вижу, как сильно изменила ее эта война. Ее лицо, которое, казалось, никогда не старело больше тридцати пяти лет, измождено переживаниями, а в корнях ее омбре-каштановых волос появилась седина. Она никогда не позволяла своим корням седеть, всегда была образцом чопорности и ухоженности. Ее кости заметно выпирают, а под глазами, под которыми их никогда не было, залегли темные тени.
— Te’eburenee, с нами все будет в порядке. Insha’Allаh5, — шепчет она, обхватывая меня одной рукой за плечи и прижимая к себе. Похорони меня, пока я не похоронила тебя.
Я так и сделала.
— Да, мама, — задыхаюсь я, тая в ее прикосновениях.
— О, Саломея, — зовет Хамза, входя с Бабой из гостиной, и я чуть не плачу. Они здесь. Медового цвета глаза Хамзы полны жизни и отражают глаза Бабы. Они оба одеты в пальто с флагом Сирийской революции, висящим через одно плечо. Один поворот - и это может быть петля. — Ты серьезно собираешься плакать?
Я не спрашиваю Хамзу, где Лейла, потому что знаю, что она вернулась в их дом и ждет его. Но сегодня он к ней не вернется.
— Хамза, не дразни свою сестру, — говорит Баба, подходя к маме. Она тут же заключает его в объятия, а он обхватывает ее руками и что-то шепчет ей на ухо.
Мне невыносимо смотреть на это, и я отворачиваюсь.
— Ты уходишь? — спрашиваю я Хамзу, мой голос срывается, и мне приходится наклонить подбородок, чтобы посмотреть на него. Я не делала этого уже семь месяцев.
Он мягко улыбается.
— Протест будет после молитвы, так что нам нужно приехать туда пораньше.
Я сдерживаю желание зарыдать. Ему только что исполнилось двадцать два года, он только что окончил медицинскую школу и подал заявление на поступление в ординатуру при больнице Зайтуна. Он не знал, что станет отцом. Разве это помешало бы ему присоединиться к протестам?
— Н-не ходи, — заикаюсь я. Может быть, эта галлюцинация может закончиться хорошо. Может, я смогу все изменить. — Пожалуйста, ты и Баба. Не ходите сегодня!
  
Он ухмыляется.
— Ты говоришь это каждый раз.
Я крепко хватаю его за руку, мои глаза запоминают его нечесаную шевелюру, ямочку на одной щеке, которая появляется, когда он улыбается. Это последнее воспоминание о моем брате. Со временем воспоминания искажаются, и я знаю, что забуду его точные черты. Я забуду каштановые волосы Бабы с сединой и нежный блеск в его глазах. Я забуду, что Хамза выше меня как минимум на две головы и что у нас с ним одинаковый оттенок каштановых волос. Я забуду мамины ямочки на щеках и ее улыбку, которая озаряет весь мир. Наши семейные фотографии погребены под обломками этого здания, и я никогда не смогу их вернуть.