Покуда растут лимонные деревья (ЛП)

Я прохожу на кухню, чтобы застать ее лежащей на диване с ромашками в гостиной, и кладу пакет с лавашом на стол. Как только вижу ее, моя усталость исчезает.
— Я подогрею суп. Хочешь?
— Нет, я в порядке, — отвечает она. Ее голос, в отличие от моего, силен обещанием жизни. Это теплое одеяло, укутывающее меня в сладкие воспоминания. — Как прошла лодочная прогулка?
Черт.
  
Делаю вид, что занята тем, что наливаю в кастрюлю чечевичный суп и зажигаю иглу розжига на портативной газовой плите.
— Ты точно не хочешь?
Лейла садится, ее семимесячный беременный живот растягивает темно-синее платье, в которое она одета.
— Расскажи мне, как все прошло, Салама.
Не отрывая глаз от коричневого супа, прислушиваясь к шипению пламени. С тех пор как я переехала, Лейла постоянно уговаривала меня поговорить с Амом в больнице. Она слышала истории о сирийцах, нашедших спасение в Германии. Я тоже. Некоторые из моих пациентов смогли перебраться через Средиземное море через Ама. Как он находит лодки, я понятия не имею. Но с деньгами все возможно.
— Салама.
Я вздыхаю, макнув палец в суп и обнаруживаю, что он почти теплый. Но мой бедный желудок урчит, не заботясь о том, действительно ли он горячий, поэтому снимаю его с плиты и сажусь рядом с ней на диван.
Лейла терпеливо смотрит на меня, приподняв брови. Ее голубые глаза невероятно огромны, они почти поглощают ее лицо. Она всегда была похожа на воплощение осени, с ее золотисто-красной палитрой русых волос, россыпью веснушек и бледным цветом лица. Даже сейчас, после всех мучений, она выглядит просто волшебно. Но я вижу, как неестественно выпирают ее локти и как осунулись некогда округлые щеки.
— Я его не спрашивала, — наконец говорю я, съедая ложку супа и готовясь к ее стону.
И она издает.
— Почему? У нас есть немного денег...
— Да, деньги, которые нам нужны, чтобы выжить, когда мы доберемся туда. Мы не знаем, сколько он попросит, и, кроме того, эти истории...
Она качает головой, пряди волос падают ей на щеку.
— Ладно, да. Некоторые люди не... достигают земли, но тех, кто достигает, гораздо больше! Салама, мы должны принять решение. Нам нужно уходить! Пока я не начала кормить грудью.
Она еще не закончила, ее дыхание стало затрудненным.
— И не смей предлагать мне уехать без тебя! Либо мы с тобой сядем на корабль вместе, либо никто из нас. Я не буду находиться Бог знает где, напуганная до смерти и одна, не зная, жива ты или мертва. Черта с два это произойдет! И мы не сможем дойти до Турции пешком - ты сама мне это говорила, — она показывает на свой раздувшийся живот. — Не говоря уже о том, что пограничники и снайперы были разбросаны повсюду, как муравьи, и нас бы расстреляли, как только мы вышли бы за пределы территории Сирийской Свободной Армии. У нас есть только один выход. Сколько раз я должна это повторять?
Я кашляю. Суп густо просачивается в горло и, как камни, падает в желудок. Она права. Она на третьем триместре беременности; ни она, ни я не сможем пройти четыреста миль до безопасного места, уклоняясь от смерти на всем пути.
Ставлю кастрюлю на сосновый кофейный столик перед нами и смотрю на свои руки. Их покрывают крестообразные шрамы - следы, оставленные смертью, когда она пыталась лишить меня жизни. Некоторые из них тусклые, серебристые, а некоторые более рваные, новая плоть все еще выглядит сырой, несмотря на то что они зажили. Они напоминают о том, что нужно работать быстрее, преодолевать усталость и спасать еще одну жизнь.
Пытаюсь натянуть рукава, но рука Лейлы мягко накрывает одну из моих, и я поднимаю на нее глаза.
— Я знаю, почему ты не спрашиваешь его, и дело не в деньгах.
Моя рука дергается под ее. Голос Хамзы шепчет в моем сознании с оттенком беспокойства.
Салама, пообещай мне. Пообещай.
Я качаю головой, пытаясь рассеять его голос, и делаю глубокий вдох.
— Лейла, я единственный фармацевт, оставшийся в трех районах. Если я уйду, кто им поможет? Плачущим детям. Жертвам снайперов. Раненым мужчинам.
Она крепко сжимает свое платье.
— Знаю. Но я не буду жертвовать тобой.
Открываю рот, чтобы что-то сказать, но останавливаюсь, когда она вздрагивает, закрывая глаза.
— Ребенок пинается? — сразу же спрашиваю, придвигаясь ближе. Хоть я и стараюсь не выдать беспокойства, оно все равно вырывается наружу. В условиях осады не хватает дородовых витаминов, а осмотры ограничены.
— Немного, — признается она.
— Больно?
— Нет. Просто некомфортно.
— Могу что-нибудь сделать?
Она качает головой.
— Я в порядке.
— Хорошо, я слышу, как ты врешь за милю. Повернись, — говорю я, и она смеется, прежде чем сделать это.
Разминаю узлы давления в ее плечах, пока не чувствую, как из нее уходит напряжение. У нее почти нет жира под кожей, и каждый раз, когда мои пальцы соприкасаются с ее акромионом и лопаткой, я вздрагиваю. Это... это неправильно. Она не должна быть здесь.
— Теперь ты можешь остановиться, — говорит Лейла через несколько минут. Она одаривает меня благодарной улыбкой. — Спасибо.
Я пытаюсь ответить ей тем же.
— Это фармацевт во мне, знаешь ли. Потребность заботиться о тебе заложена в моих костях.
— Знаю.
Наклоняюсь и кладу руки ей на живот, чувствуя, как ребенок слегка толкается.
— Я люблю тебя, малышка, но ты должна перестать причинять маме боль. Ей нужно поспать, — воркую я.
Улыбка Лейлы становится глубже, и она гладит меня по щеке.
— Ты слишком очаровательна для своего же блага, Салама. В один прекрасный день кто-нибудь схватит тебя и увезет подальше от меня.
— Замуж? При такой-то экономике? — говорю я и фыркаю, вспоминая, как в последний раз мама сказала мне, что мы приглашаем тетушку и ее сына на кофе. Забавно, но они так и не пришли. Восстание произошло в тот же день. Но я помню, как радовалась этому визиту. От перспективы влюбиться. Сейчас, оглядываясь назад, мне кажется, что я наблюдаю за другой девушкой, которая носит мое лицо и говорит моим голосом.
Лейла нахмурилась.
— Это может случиться. Не будь такой пессимисткой.
Я смеюсь над ее оскорбленным выражением лица.
— Как пожелаешь.
Эта часть Лейлы не изменилась. Когда я позвонила ей, чтобы рассказать о визите, она уже через пятнадцать минут была у меня на пороге с огромной сумкой, набитой одеждой и косметикой, и визжала во весь голос.
— Ты наденешь это! — объявила она, затащив меня в комнату и разворачивая свой лазурно-голубой кафтан. Это была богатая ткань, которая плавно скользила по моим рукам. Подол был прошит золотой нитью, как и пояс на талии, где он струился по бокам, словно водопад. Цвет напомнил мне море из дождя в аниме "Унесённые призраками". Волшебный, не иначе.
— В сочетании с голубой подводкой для глаз он будет умолять тебя встретится с ним снова, — она подмигнула, и я захихикала. — Ты выглядишь просто великолепно с синей подводкой!
— О, я знаю это, — вздернула брови. — Преимущества смуглой кожи.
— В то время как я выгляжу как окоченевший труп! — она вытерла воображаемые слезы с глаз, ее обручальное кольцо сверкнуло.
— Перестань драматизировать, Лейла, — рассмеялась я.
Ее улыбка стала дьявольской, а голубые глаза заблестели. 
— Ты права. Хамзе это нравится. Очень.
Я тут же зажала уши руками.
— Фу, нет! Мне не нужно ничего об этом знать.
Смеясь, она дергала меня за руки, пытаясь заставить меня чувствовать себя еще более неловко, но не могла связать и двух слов. А уж с моего изумленного выражения лица она и вовсе разразилась хихиканьем.
  
Звук вздоха Лейлы выводит меня из задумчивости.
— Жизнь - это не просто выживание, Салама, — говорит она.
— Я знаю это, — отвечаю я.
Наше дразнящее настроение исчезло. Она бросает на меня пристальный взгляд.