Восемь недель за вуалью (СИ)

Возможно, если бы на мне не было печати угасания, мысль о том, что в моей голове теперь живёт сознание другого человека, привела бы меня в ужас. Особенно потому, что эта женщина отвечала на мои вопросы крайне выборочно.
Она не спешила говорить, где находятся её люди — защищала их? А ведь их технологии могли бы помочь нам добраться до Красной башни и бороться с нежитью. Наверняка у них было куда больше возможностей, чем у нас. Даже красная вязь никак не влияла на работу лечебного аппарата, хотя я до сих пор не понимала, где находился его источник энергии.
  
— Держись правее, — время от времени приказывала она, пока я продолжала двигаться — на этот раз ногами — по дну озера красной вязи.
Впереди сто двадцать дней. Точнее — сто восемнадцать, потому что в какой-то момент я пересчитала свои красные точки и поняла, что провела в капсуле больше суток.
— Мы направляемся к той пещере, где было совершено нападение на мой отряд? — в который раз спросила я.
— Да, — отвечала Целесте.
— Почему я должна тебе верить? — наконец произнесла я то, что давно сидело у меня в голове. — Как ты вообще можешь знать, где находится та пещера? Ты же не читаешь мои мысли.
— К медицинской капсуле был подключён автономный модуль наблюдения. Атмосферные и биосенсоры считывали тепловые выбросы, вибрации почвы и электромагнитные помехи. По этим данным я определяла скопления существ и движение людей.
Иногда Целесте говорила странным, перегруженным словами языком, который даже у нас в институте почти не использовался. Но в такие моменты я напоминала себе, что она принадлежит народу, стоящему на уровне развития далеко впереди нас.
— То есть сейчас ты больше не можешь их определять?
— Нет. Но я считываю твои нейронные сигналы и сопоставляю их с собственной моделью местности, рассчитывая оптимальный маршрут к Красной башне.
— Подожди. Я вижу источник света. Возможно, это другая капсула!
Мы шли уже около часа. Не слишком быстро — вязь замедляла мои движения, хоть и не так, как вода. Над головой по-прежнему не светлело, поэтому крохотный голубой огонёк я заметила почти сразу — он резко выделялся на фоне вязкой тьмы.
— Движение по данному вектору недопустимо, — тут же прозвучал в голове голос Целесте. Но я не стала её слушать — сразу же свернула туда.
Я надеялась найти оружие против нечисти. Целесте не могла точно знать, что происходит снаружи, а мне нужно быть готовой к любому исходу. И, если быть честной, я всё ещё хотела узнать больше о её народе, ведь сама она отказывалась говорить об этом.
— Остановись, — повторила она тем же механическим тоном, но я, конечно, даже не замедлилась.
Почему она считает, что может принимать решения за меня, ничего не объясняя?
В следующую секунду я рухнула на дно, стиснутая внезапной и чудовищной болью. Голова взорвалась изнутри, пульсируя и горя, будто в неё вбивали раскалённые штыри. Сознание дробилось, заполнялось красной пеленой, и казалось, что я больше не управляю собственным телом.
Не знаю, сколько я так пролежала. Но когда открыла глаза, над головой начинало светлеть — наступало утро. Голова ныла, пальцы дрожали, когда я поднималась, и меня дважды скрутила судорога в ноге.
Что вообще произошло?
— Целесте? — хрипло позвала я, надеясь, что у этой загадочной женщины есть ответы.
Но она молчала. Ни через минуту, ни через пять, ни через десять, даже спустя полчаса ответа не последовало..
Могла ли она не прижиться? В лечебных центрах Астралиса пересадка кожи при повреждениях от кислотных дождей и Вуали была обычной процедурой, и ткань нередко не приживалась, особенно если организм отторгал её. Могло ли случиться что-то подобное с её «узлом»?
Я всё ещё чувствовала себя ужасно, но теперь списывала это на то, что тело избавилось от «паразита».
Продолжала двигаться в сторону яркого голубого света. Он, по мере приближения, оказался куда ярче, чем тот, что исходил от таблички медицинской капсулы.
Свет исходил из огромной герметичной камеры, шириной около двух метров и высотой в три, стоящей ближе к поверхности, но всё же глубоко под толщей вязи — без сомнения, технология народа Целесте. Дверь казалась герметичной, но я не видела в этом смысла — красная вязь всё равно проникала внутрь сквозь отверстия под самым потолком камеры.
На двери не было ни замочной скважины, ни ручки, ни панели — я не могла открыть её, сколько бы ни пыталась. Вокруг не было ничего, что помогло бы попасть внутрь, и снова, как с медицинской капсулой, я не видела никакого источника энергии.
— Целесте? — позвала я, не особенно надеясь на ответ.
Тишина.
Я поняла, что, вероятно, мне стоит уходить — причём в том самом направлении, что указывала Целесте, и которое я теперь потеряла. Но особого сожаления я при этом не чувствовала.
Чужого присутствия в собственной голове мне не особо хотелось, но если бы эта представительница более развитого народа захотела, она могла бы быть по-настоящему полезной. С другой стороны, я точно знала одно — я ей не доверяла.
—Мгх… — когда я уже собиралась уходить, раздался сдавленный стон, и я резко развернулась.
Звук, без сомнения, шёл изнутри, откуда-то сзади. Я обошла конструкцию и обнаружила у самого пола узкое отверстие.
Замерла, почувствовав, как в груди поднимается тяжёлое, холодное предчувствие.
Отверстие зияло неровной раной — оборванные, зазубренные края искорёженного металла топорщились наружу, местами свисали полосы обшивки. Внутри виднелись разорванные соединения и вырванные кабели — пролом явно выбили из камеры изнутри.
Какая сила могла оставить после себя такой пролом?
— Мгх... — звук повторился, чуть громче, потому что я стояла совсем рядом с отверстием, и поняла, что это был мужской голос. В этом звуке слышались мучение, боль — но человек по ту сторону был без сомнения жив!
Не раздумывая, я пролезла внутрь, почему-то веря, что если и существовала хоть какая-то высшая причина моего спасения в медицинской капсуле, то заключалась она именно в спасении чьей-то жизни — возможно, даже этого неизвестного мне мужчины.
Внутри камера выглядела удручающе. Стены покрывали сети оборванных кабелей, тянувшихся спутанными жгутами от потолка к полу. Искрились оголённые контакты, тускло мерцали растрескавшиеся панели. Металл был изрезан вмятинами, покрыт подпалинами, но никого, кто мог бы оставить такие следы, я не увидела. Свет исходил от продолговатых ламп, каких я прежде не встречала — они сбоили, едва поддерживая слабое голубоватое свечение, отражавшееся в искривлённых металлических поверхностях. В глубине камеры находилась ниша с закреплённой к стене силовой рамой, опутанной проводами и толстыми ограничителями.
К этой раме был прикован человек.
Хотя человек в нём угадывался с трудом.
От его вида у меня перехватило дыхание, будто я ощущала на себе часть его страданий. Мужчина был ужасающе истощён — кожа плотно обтягивала выступающие кости, будто вот-вот порвётся о них. Вся поверхность его кожи представляла собой сплошную мозаику ожогов: тёмные вздувшиеся участки чередовались с рассечёнными рубцами и почерневшими корками. Это было воздействие красной вязи — в отличие от меня, её влияние убивало его... и делало это медленно.
Как он вообще мог быть жив?! И сколько времени он уже здесь?
— Ты слышишь меня? — громко спросила я, чувствуя, как от одного только взгляда на его изувеченное тело мне становится дурно — никогда прежде я не видела человека в таком состоянии. В горле першило, в глазах жгло, и на секунду я вспомнила, как сама умирала под кислотным дождём совсем недавно.
  
Тогда я почти сразу заползла в красную вязь и остановила самые страшные мучения. Но даже тот короткий отрезок — меньше часа — казался ожившим кошмаром.
— Эй! — я подошла чуть ближе — и только теперь заметила то, чего не видела раньше.
Его лицо по какой-то причине оказалось менее поврежденным, особенно в районе висков. Именно там, где раньше могли расти волосы, с кожей происходила иная мутация — такая, какой я не видела ни разу в жизни. От висков до самой шеи по бокам лица тянулись крупные пластины чешуи, вросшие прямо в кожу. Они ложились ровными рядами, налегая друг на друга, матово поблёскивали в синеватом свете камеры и резко контрастировали с обожжённой плотью.