За пределами изгнания (ЛП)
Сержант рявкнул в эфир:
— Так, слушай сюда, внизу! Нам нужен этот комплекс как передовой командный пункт — ведь ещё осталась капля надежды. У остатков американских вооружённых сил есть план: отбить Соединённые Штаты у этих тварей!
Я спросил его, как часто они выходят на связь с начальником военно-морских операций:
— У нас регулярная, хоть и прерывистая, КВ-связь с его авианосцем. Они до сих пор поднимают самолёты — правда, с огромными ограничениями по техобслуживанию. Ведут воздушную разведку материка, стараются снабжать нас точной информацией — тем, кто ещё держится на земле. Чёрт, они даже пару раз сбрасывали нам железо, когда дела были совсем плохи!
Тогда я задал следующий вопрос:
— Полагаю, значительная часть флота пережила эпидемию?
Он ответил:
— Множество кораблей в самом начале превратились в плавучие гробы. Из десяти авианосцев, находившихся на активной службе в момент начала всего этого, лишь четыре не были захвачены и переполнены мертвецами. Кстати, вам, наверное, будет интересно узнать, что одна баллистическая подводная лодка находится в погружённом состоянии уже семь месяцев. Они выживают на порошковых яйцах, сушёных фруктах и мясе. Эта подлодка — последний островок нормальной жизни… Там люди по-прежнему могут умереть спокойно — и не возвращаться.
Я спросил артиллерийского сержанта, что он имеет в виду. Он пояснил:
— Эта подлодка-ракетоносец ушла под воду ещё до того, как всё началось, так что каким-то образом она оказалась не затронута тем, что заставляет мертвецов подниматься. Они вышли на связь на сверхнизкочастотном диапазоне и сообщили, что в феврале у них случилась одна естественная смерть — но тело не ожило. После суток наблюдения их врач поместил труп в морозильную камеру и зафиксировал с помощью такелажных ремней. С тех пор тело лежит там неподвижно.
Конечно, рано или поздно им придётся всплыть — иначе закончится еда. Но на данный момент это последние известные нам люди, которых эта напасть не затронула. Остальные подлодки-ракетоносцы и скоростные ударные субмарины не успели пройти через «временные ворота», чтобы избежать заражения.
Полагаю, у всех нас в организме дремлет какая-то форма этой заразы ждёт того дня, когда наше сердце перестанет биться. Вся эта ситуация — полный кошмар, хуже некуда.
Затем воцарилась леденящая тишина, нарушаемая лишь случайными выстрелами патронов калибра 5,56 мм по тварям.
— Сэр, мы не хотим проделать огромную дыру в вашем убежище, а потом забрать его. Разве мы не можем прийти к какому-то мирному соглашению? У нас в комплексе есть гражданские — и они рады там находиться.
Я ответил:
— Мы там не будем рады, сержант. Мы не скот. Мы выживали в бегах с самого начала — и большую часть этого времени до того, как нашли это место.
— Это впечатляет, но это не меняет того факта, что данный комплекс подпадает под военную юрисдикцию.
— Сержант, вы до сих пор не предоставили доказательств, что вы не какая-то группа выживших военных отщепенцев, не имеющих поддержки со стороны правительства.
— Сэр, именно руководство правительства и его нерешительность завели нас в эту задницу — и поставили на грань вымирания.
— Да, сержант, возможно, вы правы. Однако мы нашли это место, и мы не хотим жить под железной пятой — даже если она принадлежит вооружённым силам США.
Он лишь ответил: «Очень хорошо», — и вновь наступило радиомолчание.
То была ночь на шестнадцатое число. Спустя два часа после последнего радиосеанса они привели в действие первый заряд в бункере. Эффект оказался ничтожным: лишь едва заметная трещина на восьмидюймовом бронестекле взрывозащитной двери. Затем последовали ещё взрывы — один за другим.
Камера в бункере, уже повреждённая, окончательно вышла из строя: даже минимальный визуальный сигнал перестал поступать. Взрывы не давали результата.
Размышляя об этом, я задался вопросом: а был ли у гражданских мародёров хоть какой-то шанс проникнуть внутрь с их режущими инструментами до того, как я их убил? Сплав и стеклопластиковая арматура, из которых был возведён «Отель 23», обладали невероятной прочностью. Полагаю, иначе и быть не могло — комплекс должен был выдерживать ядерный удар.
Меня едва коснулась тень вины за, возможно, излишнюю жестокость в отношении гражданских налетчиков. Быть может, они отступили бы, убедившись, что их горелки бессильны. Возможно, мне не стоило видеть их обожжёнными, шагающими мертвецами.
Рациональный голос твердил: они заслужили это…
Каждый нейрон пронзала боль.
Я вырвался из этих мыслей, когда раздался очередной взрыв. Я ощутил лёгкое изменение давления. Рефлекторно зажав нос, я закрыл рот и выдохнул, чтобы выровнять давление в ушах.
Взрыв не повредил конструкцию комплекса, но вызвал достаточную вибрацию сплава, чтобы внутри резко изменилось давление.
Джен и Тара были в ужасе от мысли, что их могут захватить и отправить в военный лагерь. В их представлении это означало, что их используют как «инкубаторы» — такого я никогда не допущу.
Взрывы ничего не улучшали. Лаура плакала, а Аннабель каждый раз взвизгивала от страха и поджимала хвост.
Спустя полчаса взрывы прекратились. Видимо, пластическая взрывчатка закончилась.
Радио вновь затрещало:
— Ну что, хватит с вас? Почему бы просто не открыть двери и выйти с миром? Вам не причинят вреда.
Я попросил артиллерийского сержанта дать нам время до рассвета, чтобы собрать вещи перед тем, как мы откроем дверь. Он согласился.
Я собрал взрослых, и мы принялись обдумывать, какие у нас остались варианты. Выбор был скудным.
Мы могли снова пуститься в бега и попытаться найти другое укреплённое место. Но ничто не сравнится с «Отелем 23». Чтобы построить что-то столь же прочное и безопасное, потребуются годы.
Джен предложила улететь на самолёте. Я объяснил, что «Сессна» не сможет взять на борт всех нас, не говоря уже о снаряжении, — этот вариант отпадает. К тому же самолёт был не в лучшем состоянии: на одном колесе не работала тормозная система.
Была полночь — у нас оставалось шесть часов, чтобы придумать хоть что-то. Я обратился к Джону: обычно он находил нестандартные решения. Но на этот раз он заявил, что логического выхода нет.
Я не был уверен, знают ли они о запасном выходе. Правда, в той зоне у ограды стояли их машины — вероятно, они были в курсе.
Главный вход тоже можно было рассмотреть, но там уже скопилась толпа нежити, неустанно бившаяся в дверь.
Оставался последний вариант — довериться морским пехотинцам. Если они сдержат слово, то просто позволят нам уйти после того, как займут комплекс.
У меня не было ни малейшего желания снова пускаться в бега — с пожилой женщиной, двумя маленькими детьми и собакой. Мы погибнем ещё до конца месяца, растерзанные когтями и клыками этих тварей. Я просто не знал, что делать.
Я сидел в своей комнате, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то решение нашей безвыходной ситуации. Если бы у меня был хоть какой-то рычаг давления…
Я так и не разобрал свои вещи после того, как отдал Дине другую жилую комнату. Небольшая коробка с моими пожитками по-прежнему стояла в углу, дожидаясь дня, когда мне надоест на неё смотреть. Теперь казалось, что этот день никогда не наступит.
Несколько минут я молча разглядывал коробку, размышляя о том, как мы будем перевозить всё наше снаряжение через полстраны и при этом выживать. Затем подошёл к ней и начал перебирать содержимое:
• два запасных лётных костюма;
• перчатки;
• планшет для полётов;
• пистолет Glock 17;
• три небольшие семейные фотографии;
• шесть коробок патронов 9 мм;
• нашивка на липучке с моим именем, званием и крылышками, вышитыми на ткани.
Я не надевал эту нашивку с тех пор, как рухнула цивилизация. Да и зачем было надевать?
В конце концов я достал из коробки свой кошелёк…
Перебирая его содержимое, я нашёл множество карточек. Когда-то я был членом Национальной стрелковой ассоциации (НСА) — это было не так давно. Ещё у меня была карточка чуть ли не каждой сети проката видеокассет. Интересно, освободят ли меня от штрафов за просрочку, если общество когда-нибудь восстановится? Уверен, сервер, где хранились данные о моих злостных просрочках, давно превратится в ржавчину к тому моменту, когда восстановят энергосистему. Если это вообще когда-нибудь случится.