За пределами изгнания (ЛП)
Я крайне насторожен относительно намерений морпехов. Их ответы на мои расспросы были по понятным причинам уклончивыми и загадочными. Я до конца не понимаю, с чем мы столкнулись, но уверен: рано или поздно они догадаются проверить зону с сетчатым ограждением, мимо которой проезжали уже множество раз… то есть «Отель 23».
11 июля
21:21
Военные по-прежнему находятся в этом районе. Судя по перехваченным переговорам на незашифрованных каналах, можно с уверенностью предположить: они разбили передовой лагерь неподалёку — чтобы отыскать нас.
Они записали сообщение и транслируют его на большинстве частот, включая аварийную. Пару дней назад мы провели совещание и решили: лучше держаться подальше от военных — не попадаться им на глаза.
Они вполне способны нас обнаружить. Уверен, в конечном счёте они смогут проникнуть в комплекс — тем же способом, что и гражданские мародёры: просто взорвут вход с помощью мощных зарядов (вместо того чтобы использовать резаки).
Нежить вновь постепенно скапливается у главных взрывозащитных дверей. Ещё неделю назад их было всего десять — пятнадцать. Теперь же десятки тварей сбились в кучу у массивных стальных дверей в передней части комплекса.
По ночам мы отключаем ИК-режим приборов ночного видения, чтобы снизить вероятность того, что морские пехотинцы заметят луч нашей инфракрасной камеры на своих приборах. Из-за этого нам пришлось перейти на наблюдение за живой активностью в тепловизионном режиме. Именно это позволило нам увидеть небольшую группу морских пехотинцев, прошедшую прошлой ночью в четырёхстах ярдах от нашего комплекса.
Они подбираются всё ближе, но по какой-то причине пока не наткнулись на сетчатое ограждение и открытую дверь убежища, обозначающие «Отель 23». Что-то в глубине души подсказывает мне: возможно, они знают, что это за место, и просто изучают территорию, выискивая слабые места, которыми можно воспользоваться.
Обычно по ночам Джон прослушивает лишь несколько КВ-каналов, переключаясь между ними в случайном порядке — так есть шанс поймать передачу, которую в обычных условиях можно было бы пропустить. Прошлой ночью ему это удалось. Сигнал был сильно искажён, но Джон уверяет, что разобрал слова «авиабаза Эндрюс». Авиабаза находится совсем недалеко от Вашингтона. Я полагал, что Вашингтон, как и Нью-Йорк, был уничтожен ядерным ударом.
Не знаю, сколько ещё мы сможем продержаться, прежде чем военные нас обнаружат. Возможно, они в конце концов откажутся от поисков, но эта перспектива кажется мне маловероятной. Ещё одна тревожная мысль: в записанных передачах они упорно не называют имя и звание командующего офицера. Возможно, он желает оставаться анонимным — так же, как и я.
ОСАДА
14 июля
19:40
Нас обнаружили. Остатки морских пехотинцев находятся в этом районе. Рядом припарковано пятнадцать военных машин; снаружи у «Отеля 23» вновь раздаются выстрелы — солдаты ведут огонь по нежити. Они не пытались вывести из строя наши камеры, поэтому мы внимательно за ними наблюдаем.
Из пятнадцати машин шесть — лёгкие бронированные машины (ЛБМ). Есть несколько военных «Хаммеров» и даже четырёхколёсный квадроцикл. Квадроцикл и оливково-серый внедорожный мотоцикл я не включал в общий подсчёт пятнадцати единиц. Вся техника, судя по расцветке, принадлежит морским пехотинцам — на ней цифровой камуфляж. Это наводит на мысль, что в подразделении ещё сохраняется некий порядок.
По радио непрерывно идёт одна и та же запись. Точно подсчитать численность отряда не удаётся: среди солдат снуют мертвецы, пытаясь сблизиться с живыми.
Существа, с которыми сейчас сражаются морские пехотинцы, отличаются от тех, кого мне пришлось избегать во время последней спасательной миссии. У меня есть ощущение, что, столкнувшись с огромной армией облучённых мертвецов, я в конце концов проиграю — либо из-за их чуть большей скорости, либо из-за смертоносного уровня радиации, которую они испускают. Нынешняя небольшая группа снаружи, впрочем, вряд ли представляет серьёзную угрозу для опытных бойцов.
У нас есть выбор: немедленно уйти через запасной выход и навсегда покинуть «Отель 23», так и не узнав, являются ли военные нашими союзниками; остаться, чтобы сражаться или, возможно, попытаться наладить контакт.
Мы продолжаем соблюдать радиомолчание и не намерены его нарушать, если только ситуация не станет абсолютно критической.
На данный момент солдаты не предпринимают попыток проникнуть внутрь и никак не реагируют на камеры. Солнце скроется примерно через два часа. Если они планируют силовой захват, то, скорее всего, сделают это глубокой ночью.
Одно несомненно: одолеть неосторожных мародёров удачным выстрелом — это одно. Но сойтись в открытом бою с парой десятков хорошо вооружённых морских пехотинцев США — совсем другое.
17 июля
22:36
Переговоры поначалу велись в цивилизованной манере, но вскоре перешли к угрозам, а затем и к насилию. Сначала они вышли на связь по радио, обращаясь «к тем, кто в бункере». Потом появилась взрывчатка.
Морские пехотинцы заложили заряды, но не привели их в действие. Очевидно, они рассчитывали проникнуть внутрь без сопротивления. Однако, увидев, как в шахту бункера один за другим спускают блоки взрывчатки, я понял: у меня нет иного выхода, кроме как нарушить радиомолчание.
Я включил микрофон и, насколько помню, произнёс следующее: «Тем, кто пытается захватить этот объект силой: прекратите враждебные действия, иначе мы будем вынуждены ответить».
Я почти не сомневался, что в ответ услышу смех, но мои собеседники держались профессионально.
«Никто не стремится к конфронтации. Мы просто хотим получить доступ к комплексу. Это собственность правительства США, и мы имеем законное право на владение им в соответствии с действующими федеральными законами и исполнительными указами. Просим вас предоставить нам доступ — и тогда никто не пострадает».
В этот момент мне самому захотелось рассмеяться в эфир. Мы оказались в положении патовой ситуации.
Мне необходимо было поговорить с командиром подразделения. Я потребовал этого, но в ответ получил лишь уклончивые фразы и пустые заверения.
— Командующий офицер находится в штабе и не сможет присутствовать.
Я потребовал, чтобы собеседник назвал себя. Он отказался.
Тогда я спросил:
— На каком основании вы претендуете на этот объект?
Он ответил:
— На основании полномочий начальника военно-морских операций.
— Вы, наверное, имеете в виду коменданта Корпуса морской пехоты?
Сначала наступила тишина. Затем сквозь треск эфира донёсся жестяной голос:
— Комендант числится пропавшим без вести. По нашим предположениям, он вместе с остальными членами команды председателя Объединённого комитета начальников штабов находится в каком-то защищённом месте… скорее всего, мёртв.
— Значит, в данный момент вы подчиняетесь военно-морскому оперативному управлению?
— Мы — Корпус морской пехоты, подразделение Военно-морского департамента. — В этот момент в эфире раздался отчётливый смех.
Я не видел смысла скрывать, что именно мы спасли Рамиреса и его людей. Вероятно, морские пехотинцы и так знали, что это были мы, поэтому я спросил:
— А что с Рамиресом и другими бойцами, которых мы спасли из подбитого ЛБМ?
— С ними всё в порядке. Один из них сейчас с нами. Рамирес вернулся в базовый лагерь — несёт дежурство по охране периметра. Он хотел передать вам кое-что лично.
Собрав всю твёрдость, на которую был способен, я резко выкрикнул в микрофон:
— Дайте мне поговорить с офицером, морпех!
— Я не могу этого сделать.
— Почему?
— У нас… э-э… У нас здесь нет офицеров.
Морской пехотинец невольно проговорился. Меня всё сильнее занимал вопрос: кто же на самом деле командует этим отрядом?
Мы продолжали обмениваться репликами, пока я наконец не убедил собеседника на той стороне связи соединить меня с самым старшим по званию унтер-офицером, находящимся на месте. На вызов ответил артиллерийский сержант Хэндли.