За пределами изгнания (ЛП)

Затем произошло то, что изменило всё.
В прошлом месяце я вдруг с ностальгией взглянул на своё военное удостоверение. До истечения срока его действия оставалось ещё два года. Я стоял, разглядывая документ, и проводил пальцем по микрочипу, встроенному в его лицевую сторону. На этом чипе хранились мои данные — так же, как и в штрихкоде, расположенном справа на удостоверении. Там же была и моя фотография: гладко выбритый, наивный юноша, который и помыслить не мог, что мертвецы начнут ходить по земле.
  
Если эти люди по-прежнему оставались морскими пехотинцами США, подчиняясь Единому кодексу военной юстиции, то я по-прежнему был офицером, наделённым полномочиями, и их начальником. Если кто-то ещё придерживался военной иерархии званий, то это наверняка был морской пехотинец. За всё время моего непродолжительного общения с рядовыми морской пехоты в прошлом они всегда вставали, когда я с ними заговаривал.
Сержант-оружейник сам сказал, что наверху нет ни одного офицера и что он — старший по званию из присутствующих.
Он ошибался — и даже не подозревал об этом.
Теоретически старшим по званию здесь был я.
Я стоял спиной к двери, не отрывая взгляда от удостоверения в своих руках, когда заметил, что Дин потянулась, взяла у меня документ и принялась его разглядывать. Она внимательно изучила военное удостоверение, а затем посмотрела на меня.
Она сказала:
— Похоже на тебя, моряк.
Я улыбнулся в ответ:
— Да, когда-то это был я.
Она возразила:
— Это по-прежнему ты. Просто ты утратил военную выправку, и, похоже, тебе не помешает побриться!
На мгновение я подумал, что она, возможно, права. С января я совершил немало дурных поступков, но это не отменяло того факта, что военные подразделения всё ещё действовали, а я по-прежнему оставался офицером.
Моё подразделение было уничтожено — скорее всего, без выживших. Я знал это наверняка: я пролетал над нашей базой и видел всё своими глазами. База была захвачена, а затем стёрта с лица земли ядерным ударом. Игра окончена. Насколько мне было известно, я мог быть единственным, кто остался в живых.
Я собрал группу и рассказал о своём плане. Все ахнули, услышав его, но в конце концов согласились, что это единственный реальный способ справиться с ситуацией.
Сегодня утром я проснулся в пять часов и включил свет. Взяв набор для бритья, я приступил к кропотливому процессу приведения себя в порядок.
Проходя мимо своих прежних комнат, я заметил, как дверь распахнулась и из неё вышла Дин с ножницами, которые она взяла в офисе центра управления.
— Нельзя же тебе подниматься наверх без стрижки.
Я рассмеялся, одновременно стараясь, чтобы полотенце не сползло у меня перед ней.
— Пожалуй, нельзя, Дин.
Она стригла Дэнни, когда ему это было нужно, и не преминула сообщить мне, что он ни разу не пожаловался. За последние месяцы мои волосы отросли — далеко за пределы уставной военной длины. Три месяца назад я сбрил их наголо, но с тех пор не прикасался к ним, и теперь они были довольно длинными. Для меня это было несвойственно. «Конец цивилизованного мира — вполне достойное оправдание», — подумал я, но Дин такого оправдания не приняла.
Словно опытный парикмахер, она вернула моей причёске вид, соответствующий неписаным правилам для авиационных офицеров (чуть длиннее, чем у рядовых).
Закончив с душем и сбрив густую щетину, я посмотрел в зеркало. Теперь я выглядел достаточно представительно — для того, что мне предстояло. У меня не было парадного мундира или офицерской шпаги, но придётся обойтись без них.
Обернувшись полотенцем, я направился обратно в свои комнаты. У двери меня ждали ботинки — отполированные до идеального блеска. К ним была прикреплена записка детским почерком: «Надеюсь, тебе понравится. Я так же чистил папины ботинки раньше — Дэнни».
Должно быть, он зашёл и забрал их, пока я спал. Я оставляю дверь открытой, чтобы слышать, если в коридоре что-то происходит. Либо я теряю хватку, либо этот мальчишка двигается невероятно тихо.
Я вспомнил, как видел Дэнни, писающего на мертвецов с башни. Забавное было зрелище.
Я надел чистый лётный комбинезон — со знаками отличия на плечах и именной нашивкой на груди. Достал из бокового кармана гарнизонную фуражку, пролежавшую там полгода, и водрузил её на голову.
В полной форме я вышел из своих комнат, готовый встретиться с морскими пехотинцами. Было 05:50. На экранах камер виднелось, как восходит солнце, окрашивая восточные облака зловещим оранжевым оттенком.
Я включил рацию:
— Сержант, вы на связи?.. Приём…
После короткой паузы раздался усталый, измученный и раздражённый голос:
— Да, я здесь. И я торчу здесь всю эту чёртову ночь.
— Хорошо. Теперь отведите своих людей от люка шахты — я поднимаюсь.
— Будем ждать вас наверху… Отбой.
Вооружённый лишь табельным пистолетом, я направился к переходному люку, ведущему прямо в шахту. Джон и Уилл прикрывали меня оружием.
Открыть люк втроём оказалось непросто: из-за перепадов температуры и взрывов сплав деформировался. Как только люк поддался, сверху хлынул поток света, а внутрь ворвалось облако пыли. Джон и Уилл оперативно зафиксировали люк в открытом положении.
Я давно не видел внутреннее пространство шахты вблизи. На дне валялись обгорелые фрагменты костей и одежды. По всему полу были разбросаны зубы. Видимо, когда мародёры начали их жечь, здесь находилось немало тварей.
Стены почернели от взрывов, прогремевших за последние сутки.
Солдаты наверху пока не видели меня — я находился у переборки в нижней части шахты. С холодным предчувствием я шагнул в поток света и начал подниматься по лестнице. Ступени были покрыты пеплом. Я продолжал подъём.
Внезапное восклицание «Чёрт возьми!» означало, что меня заметили. Я не останавливался и поднимался, пока не достиг верха.
Передо мной появилась рука в перчатке — сержант морской пехоты США протянул её, помогая перелезть через край люка шахты. Я встал и посмотрел ему в глаза. Он выпрямился передо мной и отсалютовал чётко и решительно. Я ответил тем же, и он опустил руку.
Сразу после этого сержант провёл меня в свою палатку; за нами последовала группа штаб-сержантов.
— Сэр, мы и представить не могли… Я… — начал он.
— В этом нет необходимости, сержант. Вы не знали, что я офицер, а я не собирался сообщать вам об этом до тех пор, пока это не стало бы необходимым, — прервал я его.
Затем последовала череда вопросов и ответов. Я рассказал ему свою историю с самого первого дня, опустив лишь эпизод, когда мой заместитель приказал мне явиться в убежище на базе.
Я сообщил, что, вероятно, являюсь последним выжившим из своего авиационного подразделения, что всё это время старался выжить сам и по возможности подбирал других людей.
После этого сержант приказал штаб-сержантам покинуть палатку.
Он наклонился ко мне вплотную и очень тихо, нервно прошептал:
— Сэр, я уже несколько месяцев не видел ни одного офицера. Всё наше высшее командование сухопутных войск было направлено в неизвестное место несколько месяцев назад — с тех пор мы не получали от них ни весточки, ни приказов. По сути, они бросили нас здесь на произвол судьбы. Я говорил солдатам, что командир жив и передаёт распоряжения лично мне по защищённому радиоканалу. Это не совсем ложь — я действительно получаю приказы от адмирала Гёттельмана с борта флагмана авианосца «Джорджа Вашингтона». Но люди начинают сомневаться в моих словах. Мне приходилось поддерживать боевой дух. Как они будут сражаться — или хотя бы действовать сообща, — если узнают, что их старшие офицеры бросили их на погибель и, скорее всего, сами уже мертвы?
  
Мы оба замолчали. Я обдумывал услышанное. Мои размышления то и дело прерывались автоматными очередями — солдаты отбивались от мертвецов.
— Что вы хотите мне сказать, сержант? — спросил я наконец.
— Сэр, я хочу сказать, что вы — первый офицер, которого я вижу за долгое время. И мы нуждаемся в вас — хотя бы как в формальном командире для солдат. Лидер вы на деле или нет — мне нужно, чтобы вы сыграли эту роль. Иначе всё это очень быстро развалится и обернётся катастрофой для всех.