Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ)

Больше не смотрю на бывшего. Разворачиваюсь и почти бегу обратно к светящемуся фасаду отеля, чувствуя, как спина горит от взгляда Игоря.
Когда мы оказываемся в номере, я наконец-то выдыхаю. Тишина. Безопасность. Дрожь, которую я сдерживала, вырывается наружу.
Что делать? Сбежать? Упаковать чемоданы этой же ночью и исчезнуть, как тогда? Нет. Я больше не та юная, испуганная девочка, которую можно сломать. У меня есть она.
  
— Мы остаемся, — шепчу в тишину люкса. — Но мы будем держаться подальше. Ради моего душевного покоя. Ради неё.
— Мамочка, — Стеша пристраивается рядом, уткнувшись носом мне в шею. — А почему тот дядя… он смотрел на нас так грустно?
Ее вопрос бьет в больное место. Я не могу вымолвить ни слова. Просто трясу головой, прижимая доченьку к себе так сильно, будто хочу вобрать в себя всю её боль.
На её тонкой ручке уже проступает лиловый синяк. Я веду Стешу в ванную, мою, аккуратно мажу кремом. Она не плачет. Смотрит на меня большими, понимающими глазами, которые видят гораздо больше, чем я хочу.
— Он тебя обидел, да? В прошлом? Как дядя Гриша? — тихо спрашивает она.
— Да, — честно отвечаю я. — Очень давно и очень сильно. Но теперь всё будет хорошо.
Я укладываю Стефанию в огромную кровать, она кутается в одеяло и крепко обнимает своего плюшевого оленя. Засыпает почти мгновенно, вымотанная слезами и впечатлениями.
Я сижу рядом в темноте. Смотрю на спящее личико дочери. На длинные ресницы, на рассыпанные по подушке огненные пряди, на ту самую родинку на ее ключице… такую же, как у него…
Меня накрывает тихая и безнадёжная волна боли. Это не просто старая обида, а осознание, что прошлое не умерло.
Оно где-то здесь, в нашем отеле отеля. У него есть сын, который мог бы стать ей другом.
А у неё есть отец, о котором она просила бога. И я стою посреди этого разбитого зеркала наших жизней, не зная, с чего начать собирать ее осколки…
  
Глава 6
 
Анфиса
Раннее утро в «Горной Короне» такое же прекрасное, как и все здесь. Солнце, едва поднявшееся над заснеженными пиками, бьется в панорамные окна ресторана миллионами алмазных зайчиков.
Воздух звенит от предвкушения праздника и пахнет елкой, жареным беконом и дорогим кофе. Где-то тихо играет инструментальная версия «Джингл Беллс». Идиллия, с которой мое внутреннее состояние ведет жестокую войну.
Я веду Стешу за руку, глазами автоматически сканируя пространство по схеме «угол-выход-колонна». Угол у дальней стены, у окна идеален: укрытие и обзор. Мы усаживаемся, и я, как снайпер, устанавливаю между нашим столиком и остальным миром незримый защитный купол.
— Мам, смотри, круассаны-малышата! — шепчет Стеша, ее глаза горят. Способность моей малышки радоваться мелочам, этим крошечным круассанчикам — моя эмоциональная опора. Я тону в ее восторге, стараясь не смотреть на вход.
Купол рушится через три минуты. Беззвучно, под аккомпанемент детского смеха.
Они входят почти бесшумно. Игорь, в темном свитере, с привычной замкнутой строгостью в каждом движении. Мальчик, его сын (?) Олег болтает что-то, эмоционально жестикулируя.
Желудок сжимается в ледяной ком. Они садятся за столик на небольшом отдалении от нас.
Притворяюсь, что полностью поглощена намазыванием масла на тост для Стеши. Каждый мускул в теле напряжен, будто ожидает удара.
— Мам, я хочу вафлю! С сиропом! — Стеша выскальзывает из-за стола, прежде чем я успеваю ее остановить. Моя рука замирает в воздухе.
Нет, нет, только не к тому столу…
Но она уже там. И Олег тоже. Дети стоят у одного столика с сиропами, два маленьких полусонных исследователя.
Замираю, не дыша, наблюдая, как разворачивается катастрофа в замедленной съемке. Олег заливает свою вафлю кленовым сиропом. Сладкие янтарные капли падают на пол.
Стеша с серьезностью юного кондитера выбирает розовый. Одно неловкое движение мальчика, и золотистая струя брызжет прямиком на ее розовое творение.
Наступает тишина. Я готова вскочить и унести ее отсюда. Но вижу, как Олег, широко раскрыв глаза, смотрит то на свою бутылку, то на испорченную вафлю.
— Э-э… Теперь у тебя «марсианская» вафля, — говорит он, и в его голосе слышится неловкость. — Розовая с рыжими полосами.
Стеша смотрит на свое блюдо, потом на Олега. Ее брови ползут вверх.
— Она… вкусная?
— Не знаю. Давай попробуем?
И эти двое вместе отламывают по кусочку от разноцветной массы и синхронно отправляют в рот. На их лицах появляется абсолютно идентичное выражение брезгливого разочарования.
— Фу! — выдыхает Стеша.
— Да, гадость, — соглашается Олег, и тут же его лицо озаряется идеей. — Давай сделаем новую! Я знаю, как надо!
И вот малыши уже спорят у емкости со взбитыми сливками, забыв про снежок, синяк и пропасть между их родителями.
Мой страх, такой огромный и давящий поначалу, уменьшается до размера испорченной вафли. Задорный детский смех и улыбка Стеши будто исцеляют меня.
Олег поднимает глаза, и я ловлю его теплый взгляд. Ощущаю его физически. Мы оба стали заложниками этого нелепого сладкого перемирия.
Кажется, можно выдохнуть. Самое страшное позади. О, как же я ошибаюсь!
— Мам, можно я возьму апельсиновый сок? — громко и четко спрашивает Стеша, закончив с вафлей.
— У нас есть яблочный, родная, — автоматически отвечаю я.
— Но я хочу апельсиновый! — дочка тянет гласные, входя в роль обиженной принцессы. — Там, у того мальчика он оранжевый! — И пальчиком указывает через весь зал прямиком на Олега, который как раз делает большой глоток из стакана.
Весь праздничный гул ресторана для меня обрывается. Я вижу, как плечи Игоря резко напрягаются. Сердце колотится, делает кульбит и падает в пятки.
— Хорошо, я принесу, — срываюсь с места, почти опрокидывая стул. Мне нужно что-то делать, лишь бы не чувствовать себя так странно. Я же пережила! Справилась!
Делаю три шага к стойке с соками и понимаю, что Чернов тоже направляется сюда. Мы идем параллельно вдоль столиков в одно и то же место. Я ощущаю присутствие бывшего, словно напряженное магнитное поле.
Одновременно подходим к металлическим диспенсерам для соков. Рукой тянусь к чистым стаканам. Игорь делает то же самое. Наши пальцы почти соприкасаются. Я вздрагиваю и отдергиваю ладонь, словно обжегшись.
— Я… — начинаю, глядя куда-то в область его подбородка.
— Пожалуйста, — одновременно произносит бывший и убирает руку.
Чернов берет стакан и наливает яблочный сок. Быстро наполняю бокал для дочери. Оба разворачиваемся, и тут происходит нечто абсурдное.
Мы с Игорем совершаем идеальный зеркальный манёвр. Я делаю шаг влево, чтобы обойти его. Бывший шагает вправо, чтобы пропустить меня. И мы снова оказываемся лицом к лицу.
По щекам ползет жгучий румянец. Пытаюсь исправить положение. Делаю шаг вправо. Игорь — шаг влево. Снова тупик. Мы похожи на двух роботов со сбившейся программой, исполняющих идиотский танец в центре ресторана.
Поднимаю взгляд. В глазах Чернова мелькает та же неловкость. Он стискивает челюсть, его желваки ходят ходуном.
— Просто… иди, — сквозь зубы цедит он, отступая и делая широкий, почти театральный жест рукой.
Проскальзываю мимо, несу стакан Стеше, чувствуя, как спина горит под пристальным взглядом бывшего. Возвращаюсь к дочери, которая смотрит на меня большими удивленными глазами.
— Мам, ты как пингвин на льду, — заявляет Стеша, и ее искреннее наблюдение добивает меня окончательно.
Опускаюсь на стул.
Новогодняя мелодия пробивается сквозь шум в ушах. Гирлянды мигают. Где-то смеются гости.
  
А я сижу здесь, в самом сердце этой дурацкой сверкающей сказки, только что проиграв битву со шведским столом и своим прошлым, которое пьет яблочный сок в нескольких метрах от меня.
И самое нелепое… единственное, что мешает мне схватить вещи и сбежать — это довольное лицо моей дочери, которая уже обменивается с Олегом жестами, показывая, как мы с его папой не смогли разойтись.