Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ)
Они смеются. А в горле у меня стоит этот апельсиновый сок — кислый и липкий, но где-то внутри уже тикает новый отсчет, как тихий ход новогодних часов, которые не остановить.
Глава 7
Игорь
Раннее утро в «Горной Короне» — это контраст. За окном ледяная, чистая безмятежность гор. Внутри меня назойливая какофония.
Сижу за столиком, в руках чашка остывшего кофе. Олег что-то тараторит о трассах, а я киваю, автоматически вставляя «угу» в паузы. Весь фокус моего внимания сведен к одной точке в левой части зала.
Анфиса. Пальцами слегка сжимаю чашку. Шесть лет я вычеркивал ее из каждого дня. А сейчас мой взгляд предательски ползет по знакомому, но изменившемуся профилю.
Яркое шерстяное платье цвета спелой рябины. Она уже не та хрупкая стажерка. Теперь Анфиса — женщина с мягкими упругими изгибами. Огненные пряди собраны в высокий хвост. Это невероятно красиво.
В этой простоте есть сила, которой раньше не было. И это меня бесит. Анфиса не старается понравиться, она просто есть. И смотрит на свою дочь так, словно та — центр вселенной. В ее улыбке нет ни капли той напряженности, что была вчера вечером. Только нежность.
Та самая, которой она когда-то одаривала меня. Кофе обжигает горло горечью.
Взгляд против воли соскальзывает на ее девочку. И что-то внутри замирает. Это не просто сходство. Это миниатюрная копия. Такое же платье, такие же волосы, собранные в идентичный пушистый хвостик. Та же сосредоточенная морщинка между бровей, когда она внимательно разглядывает мини-круассан.
Девочка что-то говорит, жестикулируя, и Анфиса смеется. Я помню этот смех. Дочка — живое доказательство того, что жизнь моего рыжего солнца шла вперед. Цельно, ярко, без меня. Эта мысль пронзает, словно острый ядовитый шип.
— Пап, я хочу вафлю! С сиропом! — голос сына вырывает меня из оцепенения.
— Иди, — разрешаю.
Олег несется к столу с десертами. И как по злому умыслу, к нему же подходит девочка Анфисы. Дети стоят рядом, между ними нет напряжения. Я не слышу их слов, только общий гул зала. Но вижу все в мельчайших деталях.
Олег заливает свою вафлю кленовым сиропом. Слишком много. Но затем все выходит из-под контроля.
Я задерживаю дыхание. Жду слез, обиды, чего угодно. Но вижу лишь, как они оба замирают. Сын смотрит то на свою бутылку, то на испорченный десерт с таким комическим ужасом, что я невольно улыбаюсь. Он что-то говорит. И тут происходит нечто необъяснимое.
Девочка не плачет. Она смотрит на вафлю, потом на Олега, и на ее лице появляется не обида, а любопытство. Она что-то спрашивает.
И затем… они вместе отламывают по кусочку от этого разноцветного месива. Детские лица искажаются в абсолютно одинаковых гримасах отвращения. Они оба смеются.
Олег активно жестикулирует в сторону взбитых сливок. И они вместе начинают строить новую общую вафлю, уже споря и смеясь.
Во мне что-то сжимается. Теплое и неуместное чувство. Это… нормально. Просто. Дети нашли общий язык поверх недопонимания взрослых. И в этом есть жуткая, искренняя правда.
— Пап, можно я возьму яблочный сок? — Олег, вернувшийся с триумфом и тарелкой, тянет меня за рукав.
— Пей, что есть, — бурчу.
— Ну, пааап!
Поднимаю взгляд и вижу, как Анфиса резко встает. Ее лицо бледнеет. И я, будто на автомате, тоже поднимаюсь. Наши движения абсолютно синхронны. Мы идем к стойке с соками, не глядя друг на друга.
Подходим одновременно. Наши пальцы почти соприкасаются. Я чувствую исходящее от нее тепло, ловлю легкий, зимний, незнакомый запах ее духов.
Анфиса быстро наливает апельсиновый. Мы разворачиваемся. И тут — эта идиотская, неловкая ситуация. Анфиса, вся красная от смущения, семенит к своему столу.
А я возвращаюсь к своему. Олег смотрит на меня, потом на удаляющуюся Анфису, и его лицо озаряет понимающая ухмылка.
— Это было неловко, пап, — заявляет сын. Я бурчу что-то нечленораздельное.
Мы доедаем молча. Потом поднимаемся на этаж. Олег строит планы на день, а у меня в голове стучит одна мысль: «Между нами все закончилось шесть лет назад. Нужно держаться подальше».
Дверь открывается. И мир сужается до точки.
Они стоят в двадцати шагах. Анфиса роется в сумке у двери в соседний с нашим номер. Ее дочь пританцовывает рядом и звонко смеется.
У меня перехватывает дыхание. Сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что кажется, его стук слышен в тишине коридора. Это уже не совпадение. И не случайность. Это…
— Пап! — шепчет Олежа, хватая меня за локоть, его глаза горят азартом первооткрывателя. — Они наши соседи! Это же… это судьба! Да?
Не могу вымолвить ни слова. Ключ-карта дрожит в моих пальцах.
— Пап, — сын входит в номер первым и оборачивается ко мне, его лицо серьезное. — Ты ее знаешь. Давно. Я вижу.
— Да, — хрипло признаюсь. Больше нет сил отрицать очевидное даже перед сыном.
— И вы поссорились?
— Да.
— Из-за чего?
Я смотрю на его открытое лицо и огромные карие глаза, ждущие взрослых объяснений. Что я могу сказать? «Она ушла, и я не знаю почему»? «Она просто выкинула меня из своей жизни»?
Опускаюсь на край кровати.
— Иногда люди… ломают вещи, и их нельзя больше починить, сынок. Даже если не хотят этого.
— Но можно попробовать склеить, — возражает с непоколебимой детской уверенностью. — У Стеши мама… она красивая. И добрая, я вижу. Она Стешу так любит. А Стеша… она крутая. Мы с ней вафлю делали!
Он говорит это так просто и логично! «Красивая. Добрая. Крутая». В его словах нет шести лет боли, предательства, вопросов без ответов. Только простая констатация факта, замеченного за завтраком.
— Да, — снова говорю, и это «да» звучит как капитуляция. — Она всегда была красивой.
— Значит, нужно помириться, — заключает Олег, как будто все решено. — Мы сегодня катаемся с горки? Давай их позовем!
Сын смотрит на меня, ожидая согласия. А я смотрю на стену, за которой сейчас, наверное, так же тихо, как и у нас.
Где Анфиса, наверное, тоже объясняет дочери, что «тот дядя» — это плохо из прошлого. Две крепости. Одна стена между нами.
Дети уже протянули друг другу руки, даже не зная, насколько все сложно. Олег и Стеша. Они уже «склеивают» сломанное, играя в снегу и строя вафли.
И я сижу здесь, чувствуя, как трещит по швам вся моя выстроенная, рациональная, безопасная реальность.
Рука судьбы? Нет. Руки наших детей. И я не знаю, есть ли у меня право их разнимать…
Глава 8
Анфиса
Наш этаж — это отдельная вселенная из тишины, золотых гирлянд и тёплого света бра на стенах. Я веду Стешу по мягкому ковру, и наше отражение в зеркалах, украшенных искусственным инеем, кажется таким мирным.
Мы почти у цели, до нашего люкса рукой подать. Я уже мысленно представляю, как мы с малышкой заваливаемся на кровать, заказываем горячий шоколад и смотрим на заснеженные пики из панорамного окна. Райское спокойствие!
— Мам, смотри, у них на двери венок с шишками! — Стеша показывает на соседний номер. Я рассеянно киваю, наконец-то нащупав в недрах сумки гладкий пластик ключ-карты.
И в этот момент из-за угла, от лифтов, доносится смех. Детский, звонкий. И низкий, сдержанный мужской баритон, что-то отвечающий. Голос, который я узнала бы из тысячи, даже если бы его пропустили через мясорубку и собрали обратно.
Что, опять?!
Весь воздух вышибает из легких. Замираю, превращаясь в ледяную статую, все еще сжимая в пальцах карту. Игорь и Олег выходят в наш коридор. Они что-то оживленно обсуждают, мальчик жестикулирует, показывая на потолок, усыпанный мерцающими огоньками. Они идут прямо в нашем направлении.
— Нет, — мысль стучит в висках. — Только не это! Пройдите мимо. Поднимитесь выше. Спуститесь ниже.
Но их шаги замедляются. Игорь с сыном останавливаются в двух шагах от нашей соседней двери. Той самой, с венком.