Истинная для мужа-предателя
Я не скорбел. Нет. Но я и не был рад. Закончился брак, закончилась неудачная попытка… Закончилась ее боль.
«Ваша речь!» – произнес Джордан, протягивая листочек. Я взял его в руку и стал читать. С выражением, как положено в таких случаях. Я не чувствовал боли от слов про любовь, ведь я не любил ее. Не чувствовал боли от слов о том, что она была лучом света в моей жизни. Это были всего лишь буквы, собранные в красивые слова и предложения. Но тут фраза: «Я больше никогда ее не увижу…».
Она была последней. И я почувствовал, как что-то внутри болезненно сжалось. Впервые. Словно лед сердца дал трещину.
Я смял листок в кармане. И добавил. Этого не в тексте.
– Она была особенной…
Я отошел, давая слово другим. Осознание пришло внезапно. Она ведь что-то значила для меня.
– Господин, – послышался удивленный голос дворецкого. – Последних слов не было в тексте…
Я ничего не ответил. Просто развернулся и направился на выход из зала прощания.
«Люди – это ресурс!» – настойчиво повторял в голове голос отца. Но, однако ж, он так и не женился после смерти мамы. «А зачем? У меня есть наследник! Тебя мне вполне достаточно!» – слышал я его голос. С того момента, как она умерла, он ни разу не говорил о ней. Не упоминал ее имени. Даже в ее комнате побыстрее сделали ремонт, словно стирая следы ее присутствия в жизни. Ее портреты переехали в подвал и затерялись среди хлама.
Но я почувствовал боль. Пустоту. Словно успел привязаться к ней, к вечно больной, к вечно лежащей.
«Если один человек умирает, побыстрее заводи нового!» – слышал я голос отца перед тем, как он представил мне новую гувернантку.
Мы с ней быстро нашли общий язык. Она была приятной и милой женщиной. И боль от смерти Марты приутихла. Я даже стал забывать о ней, понимая, что отец был прав.
«Люди так и норовят причинить тебе боль, умирая. Срок их жизни позорно короток. Ничто по сравнению со сроком жизни дракона. Сын мой, ты проживешь почти тысячу лет, если, конечно, тебя не убьют магией. Или каким-нибудь ядом. Есть же такие, которые способны убить даже дракона!» – голос отца звучал в памяти, словно со мной говорит его призрак.
«Пап, но ведь раньше были истинные! И они жили столько же, сколько жил дракон!»
“Опять ты заладил. Истинность – это самое невыгодное из того, что ты можешь себе представить. Вот ты богат, красив, влиятелен, что немаловажно! И тут тебе навстречу беззубая замарашка в лохмотьях. А у тебя внутри дракон рвется: “Истинная! Истинная!”. Один раз такое уже было. С нашим предком. Он был великим магом. Я тебе про него рассказывал. И он сумел навсегда избавить наш род от этой “истинности”. Так что можешь не переживать. Истинность для рода Остервальдов прекратилась! Никаких замарашек, никаких служанок, никаких невыгодных браков!”.
Я вздохнул, возвращаясь в свой кабинет. Я хотел побыть один. Вдали от этого шума. Я не хотел видеть, как ее уносят в фамильный склеп.
Не помню, сколько просидел в кабинете, пока в дверь не послышался громкий, настойчивый, раздражающий стук. Я сначала пришел в ярость от такой настойчивости. Кто из слуг посмел стучать в дверь так, словно он у себя дома?
Я открыл дверь, видя на пороге бледного дворецкого.
– Я клянусь вам! Она говорила! – голос Джордана дрожал, как струна перед обрывом. – Клянусь, господин! Ваша покойная супруга… Она жива!
Глава 16. Дракон
Я не поверил.
Не мог поверить.
«Покойная» – это слово уже вошло в плоть и кровь. Оно звучало в каждом шаге по пустому коридору, в каждом взгляде слуг, в каждом лепестке лилии, что падал на каменный пол склепа. Оно уже стало частью меня. Могилой в моей душе, и тут эти слова: “Она жива!”.
Ноги сами понесли меня туда.
Вниз. В темноту семейного склепа, где редко покоятся. Туда, где я оставил её – мёртвой, тихой, наконец-то свободной от боли.
Я остановился у входа в склеп.
Снег хрустел под сапогами. Ветер нёс из склепа запах лилий – приторный, лживый, как похоронная речь, которую я сам приказал сочинить.
«Она мертва. Я видел, как её укладывали в гроб», – сказал я себе.
Но ноги уже несли меня вперёд.
Внутри – тьма и сырость. И запах воска, пыли… и чего-то живого.
Теплого. Я учуял этот запах.
Руки легли на плиту. Холодную. Тяжёлую. Намертво запечатанную.
И тогда я услышал её голос:
– Джордан! Я тут! Помоги мне сдвинуть крышку!
Голос – хриплый, почти звериный. Но её.
Я рванул плиту, видя ее, перепуганную, растрёпанную среди смятых цветов.
В этот момент внутри что-то дёрнулось, да с такой силой, словно собралось вывернуть мне грудную клетку. Я чувствовал рёв. Рёвёл дракон: “Моя! Она моя!”.
Я не мог понять, что происходит, как вдруг увидел на её шее золотую печать. Она проступила сквозь тонкую кожу, а я пытался сдержаться, чтобы не броситься и не обнять её.
– Вот! Я же говорил! – закричал Джордан, и в его голосе – не просто радость, а облегчение, граничащее с плачем. – Она жива! Жива!
“Жива!” – это слово ударило, как пульс в моей груди. И мир сузился до неё одной. До её взгляда, до её поворота головы, до её ладони, которая прикрыла золотой знак.
– Особый дар, – произнёс я, словно пытаясь осознать случившееся.
Дракон внутри рванул так, что я пошатнулся – не от слабости, а от того, что кровь закипела в жилах. Он рвался к ней, хотел обнять, прижать к себе, задыхаться ею, её телом, её запахом волос, её губами…
Она пыталась встать – и упала.
Платье, это проклятое, обвило её, как цепи, которые я сам надел, когда подписал приказ хоронить её «как положено».
– Ай! – вырвалось у неё.
Боль ударила мне в грудь, будто я сам ударился о камень.
Я схватил её за руки, за плечи – не чтобы поднять, а чтобы удержать. Чтобы убедиться, что она не исчезнет снова. Что это не сон, не галлюцинация, не кара за то, что я желал её смерти.
Но она вырвалась.
Резко. Яростно.
Жемчужины посыпались на пол – как слёзы, которые я не пролил.
– Убери свои руки! – прошипела она, и в этом голосе была не ненависть.
Была обида.
Глава 17. Дракон
Та самая обида, что рвёт душу изнутри, потому что ты знаешь – заслужил. А я заслужил. Я знал это. Я и подумать не мог, что все так обернется.
Она смотрела на меня – не с презрением. С разрушенной надеждой.
И в этот момент я понял, что она не верит, что я могу любить. Потому что я никогда не показывал. Никогда не говорил о любви. Для меня любовь была дешевкой.
“О, дорогая, я люблю тебя! И твои золотые ручки! Посмотри, какую красоту ты сделала!”, – слышал я голос мамы возле зеркала.
Когда у нее было чудесное настроение и намечался бал, она любила всех. И горничную, и швей, и дворецкого, и гостей. “О, как я люблю тебя, Дио!”, – улыбалась она, целуя меня в щеку.
А я понимал, что она любит всех. Для нее это слово – пустой звук. Что-то, что заполняет место в предложении между словами.
– Теперь я ценная? – спросила она, и в голосе – горечь, как миндаль в чашке с ядом. – Теперь, когда на мне знак магии, можно обнимать?
Я не ответил.
Потому что не магия важна. Не знак. Не дар.
Важна она. Дракон сходил с ума, требовал ее. Он готов был на все, лишь бы заполучить ее…
– Ты даже не подал руки… – прошептала она, и слёзы катились по щекам, как раскалённый металл. И я чувствовал, как каждая ее слезинка выжигает мне душу, словно капли яда, стекающие вниз. – А мне хватило бы слова: «Я рядом».
А я был рядом. Я сидел рядом с тобой ночью. Каждую ночь.
Но я почему-то не мог произнести это вслух. Как будто старая клятва рода и слова отца не давали сделать вдох.
Я смотрел на нее и чувствовал – не в голове, не в сердце, а в костях, в крови, в самом корне души:
Она – моя.
А она – не ресурс. Нет.
Она – всё.
Марибэль ударила меня кулаками в грудь.
Я не отстранился.