Слуга Земли

Энтерра была не единственной страной, где рассказывали истории о фейри, эльфах или как их называли в других местах. Они жили в диких местах: в глубоких лесах, под горами, на островах среди бурных морей. Но они были столь же неуловимыми, сколь загадочными, редко вступая в контакт с людьми. На юге люди в основном отказались от веры, но Тамблдаун и другие деревушки, расположенные близ границы, оставались последними человеческими аванпостами Энтерры. Мы видели огоньки, передавали легенды; мы верили там, где другие могли не верить.
  
— Это мое первое зимнее солнцестояние, — прошептала женщина рядом со мной своей спутнице.
— Второе, — сдержанно ответила та. — Надеюсь, в этот раз меня выберут.
Я тоже надеялась, что выберут ее, если это означало, что Аня и я останемся в безопасности.
Колокола смолкли, и наш старейшина медленно поднялся по ступеням храма. Годы брали свое, но старейшина Холман оставался самым влиятельным человеком в Тамблдауне — священником и мэром в одном лице, хранителем древней веры и распорядителем казны деревни. Он взял факел из рук помощника и зажег тисовые бревна в медном жертвеннике.
— Добро пожаловать, верующие, — сказал старейшина Холман, почтительно склоняя свою седую голову, пока языки пламени взмывали вверх. — Сегодня священный день.
Вокруг двора семьи теснились между колоннами, наблюдая с тревогой. Некоторые держали руки у губ, беззвучно произнося молитвы — хотя, о чем именно они молились, кто знает.
Старейшина Холман начал читать традиционные слова, рассказывая историю. Когда люди и фейри впервые встретились у края этого болота более тысячи лет назад, они смотрели друг на друга с недоверием. Спустя много лет они пришли к миру, а затем и к смешанному обществу. В конце концов, их царства снова разделились, но обе стороны решили заключить соглашение, чтобы связать два вида и обеспечить вечный мир. Каждые шесть лет, в самую длинную ночь зимы, четыре женщины отправлялись на болото. Блуждающие огоньки освещали их путь, а женщины становились гражданками Мистея, обширного подземного царства фейри. Некоторые даже выходили замуж за принцев, рожали их детей и проводили остаток своих дней в вечном блаженстве. Взамен бессмертные фейри оберегали нашу страну, обеспечивая наш достаток и мир своей магией.
— Быть избранной — великая честь, — торжественно сказал старейшина Холман. — И, хотя выбор может показаться случайным, уверяю вас, фейри направляют мою руку издалека. Они будут восхищаться каждой из вас.
Скорее его руку направляют дрожь старости, подумала я с цинизмом. Дело было не в том, что я не верила в фейри; я просто не верила, что они заботятся о нас. Как можно было с серьезным лицом говорить, что они приносят процветание людским землям, когда так многие из нас бедствуют? Люди на юге жили богаче, и там фейри считались незначительной легендой.
Рядом со мной Аня стояла, сложив руки на груди. Она выглядела… не совсем испуганной, и намек на восторг в ее выражении заставлял меня нервничать.
— Мы взываем к благородным фейри за помощью, — сказал старейшина, пока один из его помощников выносил большую медную чашу. Листки бумаги трепетали внутри, словно ветер готовился унести их прочь. — Направьте мою руку, чтобы я сделал выбор. Помогите нам найти женщин, которые принесут вам величайшую радость.
Толпа затаила дыхание, когда он опустил руку в чашу. Он прищурился, глядя на бумагу.
— Нора Мартин.
Я не знала этого имени, а значит, она должна была быть из другой деревни. На краю толпы что-то зашевелилось, и вперед вытолкнули миловидную женщину с круглыми щеками. Она была в небесно-голубом платье с оранжевым поясом и сияла, словно это был лучший день в ее жизни. Настоящая верующая. На краю площади двое людей, вероятно ее родители, обняли друг друга, заливаясь слезами. Нора подбежала к ним, обняла каждого по очереди, а затем поднялась по ступеням, чтобы встать рядом со старейшиной.
Я выдохнула через сжатые губы. Одна жертва выбрана. Еще три — и мы с Аней будем свободны. Тогда я смогу найти покупателя для кинжала и сообщить ей, что мы больше не будем зависеть от чьей-либо милости.
Старейшина выбрал новый листок.
— Фиона Кей.
— Это имя я знала. Отец Фионы был виноделом и зарабатывал больше, чем большинство в деревне, но имел вспыльчивый нрав, и все знали, что его терпение к незамужней взрослой дочери заканчивалось.
Фиона выглядела ошеломленной. Ее руки были сжаты в кулаки так крепко, что побелели костяшки, но она не протестовала, когда ее выбрали. Поднимаясь по ступеням, ее отец рухнул на колени, громко и страстно умоляя фейри позаботиться о его любимой дочери. О его любимой дочери, у которой, к слову, виднелся след заживающего синяка под глазом — фиолетовый оттенок глубже, чем просто усталость, подчеркивал ее скулы.
Таков путь некоторых мужчин. Их языки трепещут в подражании любви, пока кулаки причиняют боль. Я провела пальцами по очертаниям кинжала на бедре, размышляя, каково было бы жить в мире, где женщинам не нужно зависеть от тех, кого они боятся, ради безопасности.
Когда Фиона заняла место рядом с Норой, Аня схватила меня за руку и сжала. Я ответила тем же, надеясь — потому что молиться я больше не умела, — что следующие два имени будут незнакомыми.
Третьей женщиной выбрали Берту Холлингворт, тоже из деревни на юге. Ей едва исполнилось двадцать, на щеках выделялись острые грани голода, а платье было сшито из лоскутов. Она поднялась по ступеням с трудом, цепляясь за перила, но ее лицо сияло экстатическим счастьем.
Я прикусила язык. Они собираются отправить эту обессиленную от голода женщину в болото ночью? Они ожидают, что она пройдет по опасным, узким тропам, которые даже я, выросшая рядом с болотом, пересекала с крайней осторожностью? Даже если мифы правдивы, каковы ее шансы действительно найти огоньки и следовать за ними к безопасности, не говоря уже о том, чтобы выйти замуж за какого-то невероятно богатого и красивого принца-фейри?
Скорее всего, через несколько лет я буду собирать ее кости.
Я заставила себя глубоко вдохнуть.
— Почти все, — прошептала я. — Еще одно имя, и этот фарс закончится на следующие шесть лет.
Старейшина развернул последний клочок бумаги.
— Аня Хэйес.
Все звуки стихли, а по краям моего зрения пополз мрак.
Затем в ушах раздался гулкий рёв, море хриплых криков нарастало, поглощая меня. В голове открылась бездна, и я начала падать.
— Нет, — прошептала я.
Аня прижала руки ко рту.
— Это я, — сказала она сквозь пальцы, ее глаза широко раскрылись. — Они выбрали меня.
Женщины вокруг зашептались.
— Такая удачливая, — сказала одна, и я захотела плюнуть.
— Они не могут, — мой голос звучал словно издалека. — Они не могут.
Один из помощников старейшины пробился сквозь толпу, чтобы подойти к Ане. Он протянул руку к ее руке, и я немедленно оттолкнула его.
— Нет, — сказала я, чувствуя, как пульс грохочет в висках, а в животе кипит ужас. — Вы не можете забрать ее.
— Кенна! — Аня выглядела ошеломленной.
— Вы не можете, — повторила я, оскалив зубы на помощника. — Это ошибка.
— Фейри не совершают ошибок, — ответил он. Парень едва вышел из подросткового возраста, на его подбородке едва пробивался пушок. — Они направили руку старейшины.
— Нет! — Мой крик отразился от каменных стен храма. Позади раздался возмущенный ропот — люди вытягивали шеи, чтобы увидеть источник шума.
Пальцы Ани скользнули в мои, теплые и знакомые.
— Кенна, — мягко сказала она. — Все в порядке.
— Нет, — ответила я, чувствуя, как перед глазами все расплывается. — Они не могут забрать тебя. Я… я нашла кое-что в болоте, я должна была рассказать тебе раньше. Как только я это продам, тебе не нужно будет выходить замуж или что-то подобное. — Слеза скатилась по моей щеке. — Тебе не нужно уезжать.
  
— Но фейри выбрали меня, — ласково сказала она. В ее глазах блестели слезы, но в них была и тоска, которую я сразу узнала. Это было эхо того, как моя мать каждый раз смотрела на болото. — Я должна пойти, Кенна.