"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
— Уходят! — зарычал я, боясь не успеть — мы еще не спустились с тропы. — Ротмистр, быстрее.
Гошек не посмел ускорить движение, все таким же медленным шагом вел передового коня под уздцы.
Нас заметили. Зашедший в воду спешенный всадник, не обращая внимания на своего коня, начал быстро перебирать руками, торопясь добраться до спасительного берега.
Бах!
Эхо выстрела из казачьей винтовки загуляло между склонов, ниспадавших к реке. Мимо! Пуля подняла фонтанчик ближе к берегу, разминувшись с Узатисом. Это был он, я узнал его.
Наконец-то мы достигли подножья горы, я пришпорил коня. Оскальзываясь на речных камнях, разбросанных весенним половодьем, мой скакун запрыгал в сторону реки.
Сабля уже в моей руке.
Взмах. Удар!
Канат, за который цеплялся мерзкий трус, перерублен. Убийца погрузился в воду, его поволокло течением, напарник бросил бороться за жизнь жалобно ржущего коня и кинулся на помощь главарю. Немалыми усилиями он вытащил Узатиса на берег, а бедную лошадь сразу снесло вниз, ее не спасти.
Я попытался направить своего коня в реку, но в узду вцепился Гошек.
— Нет, ваше превосходительство, нет!
Замахнулся на него саблей, он не отступил. Я завопил в отчаянии, перекрикивая шум реки, сердце защемило — не вздохнуть.
Перед глазами мелькнула знакомая волна — Дядя Вася без спросу завладел телом.
— Винтовку! — крикнул он казаку.
Терец протянул ружье, убедившись, что перезарядил.
Мне оставалось лишь наблюдать.
Дядя Вася опустился на землю, хитро намотал плечевой ремень на руку, пристроил винтовку на камнях, плотно прижал приклад к плечу.
Выстрел!
Гошек и казак радостно закричали. Но через мгновение их восторг сменился вздохом разочарования. После выстрела Узатис упал. К нему бросился черногорец, поднял, и, поддерживая, уволок в укрытие. Рука Узатиса висела плетью, но ногами он перебирал самостоятельно.
Горная река бурлила, ее грохот отдавал в ушах, словно повторяя вновь и вновь: «Ушел! Ушел!»
* * *Я стоял у приготовленного к отправке в Россию гроба матери, крепко сжимая челюсти, чтобы не разрыдаться.
Мамы больше нет. Эта мысль, она просто не укладывалась в голове. Хоть сотню раз ее повтори, не впихивалась она в мозг.
Нет? Мамы нет?
Так не может быть, так не должно быть. Как можно стать сиротой, если перед глазами, как живая, твоя цветущая, всеми любимая мама? В ушах звучит ее успокаивающий теплый голос. Лицо помнит ее поцелуи и ласковые поглаживания. Один лишь я знаю, скольким ей обязан — совету, материнскому одобрению, поддержке в трудную минуту, ее влиянию, в конце концов. Отец — это отец, всегда строгий, прижимистый и далекий. А мама… Она другая, близкая, роднее всех на свете.
Была…
Нет на свете?
Как такое можно сказать о той, кто не просто тебя породил и воспитал, но был тебе самым доверенным человеком на земле, другом, которому открывают все секреты — даже сердечные? Кого вся Россия чтит и считает ангелом, ведь Ольга Николаевна Скобелева — это не светская дама, а начальница всех госпиталей на прошедшей войне. Она не хотела сидеть в стороне, пока воюют муж и сын. Хотела помогать. И вот к чему это привело!
Я гордился и восхищался ею, но не в этом дело. Будь она даже лишь почтенной матроной, ее смерть означала бы одно и тоже — жуткую дыру в моей душе. Ее ничем не заткнуть. Я стал другим человеком. В одну минуту. В ту безумную минуту, когда Андраши сообщил мне о случившемся.
Чем заглушить эту боль, чем заполнить пустоту? Убить Узатиса? Конечно, убью. Не получилось в этот раз, представится новый случай. Но толку от этого? Все останется прежним. Я обречен отныне на одиночество. Мама, мама, мне так тебя не хватает!
За что мне это, за что? Меня наказывает Господь за вмешательство в им предначертанное?
Филиппополь и Родопские горы
Глава 2
Тяжела ты, любовь народная!
Триумф сквозь слезы — так можно окрестить мое возвращение в Россию. В багажном отделении поезда, несшего меня на север, поджидал встречи с сырой рязанской землей закрытый гроб моей матери, я предавался тоске в купе, а на каждой крупной станции приходилось выбираться на перрон, чтобы показаться жаждавшим меня увидеть. Слух о моем возвращении пронесся по русским городам и весям, опережая скорый поезд, толпы восторженных почитателей ждали его по много часов, обмануть их ожидания — невместно. Вот и приходилось, накинув шинель на белый китель, выбираться на люди, слушать ликующий рев, принимать приветственные адреса, изнывать под бесконечные речи желающих сделать себе рекламу за мой счет. Бремя славы оно такое — порой невыносимое.
Среди встречающих, к моему удивлению, крестьян было не меньше мещан. Каждый раз, когда очередному умнику приходило в голову обозвать меня народным генералом, они бросались к вагону, сметая станционную полицию, чтобы хоть кончиком пальца прикоснуться к моему сапогу, выглядывавшему из открытой двери тамбура.
— Народный генерал! — повторяли они снова и снова.
Почему народный? Ну заботился о солдатах, о теплой одежде, о провианте, о здоровье, так то еще Суворов завещал.
— Не скромничай, Миша, — журил меня Дядя Вася. — Назови мне хоть одного корпусного командира, который землянку свою обустроил прямо в траншеях? Или генерал-лейтенанта, ведущего за собой солдат?
Так это я всегда почитал своим долгом — быть всегда впереди, разделять опасность с каждым рядовым.
— Глупость, конечно, но я и сам как-то раз получил от командующего выговор за бессмысленное, как он выразился, мужество.
Значит, вы меня понимаете.
Дядя Вася вздохнул.
— Понимаю. И что люди тебе по гроб благодарны за быстрое завершение войны. Что столько жизней сохранил. Зачем она вообще была нужна, эта война? Что выиграла в итоге Россия?
Бессарабию, Батуми и Карс, не говоря уж о благодарности южных славян.
— Сомнительную, Миша, сомнительную. А какие жертвы? А последствия, которые нам с тобой пришлось разгребать? Нет, если задуматься, не особо и нужна была война.
Слышал я мнение, что в драку полезли, чтобы свою же страну успокоить. Уж больно страшные дела завертелись. Сперва ходоки в народ, звавшие его к топору. Потом террористы голову подняли. Царь и его министры словно в вакууме оказались: общество от них отвернулось. Попытались революционеров опорочить через гласный суд, «процесс ста девяноста трех». А в итоге? Только опозорились, выставили себя в еще более дурном свете. А война — она сословия примиряет. По крайней мере, так думали. Пока не случился Берлин…
— И что, помогло? Или керосину плеснули в костер? Я террор вообще не одобряю, бессмысленное и беспощадное дело, тем более во время войны, но факт остается фактом: Россия входит в крутой вираж. Еще немного, и встанет вопрос: кто кого?
Я печально вздохнул. Нынешнее положение в России пугало. Террористка стреляет в петербургского градоначальника, покушаясь на убийство, и ее оправдывают! Уму непостижимо! Негодяй Кравчинский убивает шефа жандармов Мезенцева, и ему удается скрыться. Кто следующий?
— Скоро и до царя доберутся, дай срок, — сварливо и с оттенком знания ответила моя чертовщина.
Я встрепенулся.
Вы что-то знаете! Немедленно скажите мне.
Нарочито твердо Дядя Вася отчеканил:
— В политику не лез и не полезу. И тебе не советую.
Но как же?..
— Закрыли вопрос! — отрезал Дядя Вася и немного невпопад, противореча самому себе и явно уводя разговор в сторону, сказал: — Лучше вот о чем подумай: на кого все ж таки работал Узатис?
Думал я об этом, думал. Меня весьма тонко, расчетливо, хоть и непередаваемо жестоко вывели из игры в Боснии. В Вене как-то сумели догадаться о нашем плане раскачать Австро-Венгрию изнутри? Но австрийцы только себе навредили. Им уже приходится оправдываться. Моя мама женщина непростая, ее убийство Вене с рук не сойдет.
