"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
— А если не они? Кто тогда?
Не они?
Я задумался. В голове завертелись самые фантастические версии. Но ни одна не могла претендовать на сколько-нибудь правдоподобную.
Подозревать официальный Петербург? Это ж не в какие ворота не лезет.
Немецкую партию? Эта может, от нее любой гадости можно ожидать, но в случае с мамой явный перебор.
Революционеров? Им-то это зачем? Правда, Кравчинский воевал в Боснии, прежде чем вернуться в Россию. Мог быть знаком с Узатисом. Но это пересечение еще ничего не доказывает. Причина? Ее нет. Или я ее не вижу.
— Узатис мог действовать не из мести, не из корысти, а выполняя чей-то приказ, — подсказал Дядя Вася.
Высшие аристократические круги Европы, испугавшиеся или купившиеся на мою игру, что я готов объявить себя Балканским царем? Неужели кто-то готов на такое пойти? Чей? Чей приказ? Кто мог отдать столь чудовищное распоряжение⁈
— Вот я и говорю: не лезь в политику. Хотя… Мы в нее влезли сапожищами, когда расстроили все планы европейских держав. Как же муторно все это, Миша. И горько мне, что я втянул тебя в авантюру, а в итоге ты стал жертвой.
Вашей вины нет ни грамма. Это был моей выбор — бросить вызов возможному будущему и спасти славянство от страшной участи. Кое-что уже получилось, кое-что сделаем еще. Но за все в этой жизни приходится платить. Сперва Стана. Затем мама…
Я прервал наш мысленный разговор и уткнулся лбом в холодное стекло, за которым проплывали бескрайние русские просторы. Кому-то они могли показаться унылыми, а для меня ничего милее на свете нет. Родина! Скорее бы Спасское. Слезы снова навернулись на глаза, щекам стало мокро и еще холоднее. Нет ничего ужаснее, чем чувствовать себя виновным в смерти матери. Это убивающая мысль, как заноза, засела в голове, и я не мог ничего с этим поделать.
* * *Крохотный лучик света во мраке печали сверкнул в Москве, где меня встретили двое старых знакомых. Ванечка Кашуба, возмужавший, в нарядной офицерском мундире с наградами, и… Клавка!
— Обезьянка, ты откуда тут взялся⁈
Круковский, нисколько не обидевшись, захлюпал носом и развел руками:
— Вашество! Ну куда ж я без вас⁈ Я свое отслужил, уволен подчистую, теперь вольная птица. Куда податься? К своему генералу — не иначе!
— Рад тебя видеть, Клавдий.
— Прослышали про ваше горе и сразу засобирались. Вам же без нас туго, — преданность Клавки трогала до глубины души.
— Именно так, Михаил Дмитриевич, именно так, — бросился ко мне с объятиями Ваня. — Соскучились. И помочь хотим. Располагайте нами всецело. Мне отпуск дали на месяц.
— И ты решил его потратить на меня, а не на красавиц столичных?
Ванечка затряс головой:
— С вами хоть в преисподнюю!
Я вздохнул.
— Преисподняя пока отменяется. В Спасское поедем. Печальной процессией.
Эх, если бы я только знал, насколько печальной! В родном имении меня ждала новая беда.
* * *На платформе крестьяне из окрестных деревень приветствовали меня с обнаженными головами. Бабы со слезами на глазах умиленно запричитали:
— Батюшка наш, голубчик, красавец писаный!
Саней из имения не было.
— Петька, подлец, ужо прикажу тебя выпороть на конюшне. Забыл барина встретить, — обозлился я на отсутствующего кучера, служившего со мной еще под Хивой.
Нанял пару крестьянских розвальней. В одни поставили гроб и усадили Клавку, в другие уселся с Кашубой. Поехали.
Дорога была плохо накатана, крестьяне ездили редко, лошади проваливались в снег. Поднялся ветер, санный путь то и дело пропадал из глаз. Я кутался в выданную мне овчину, чувствуя, что подмерзаю.
— Как бы метель не поднялась, — обеспокоенно вглядывался в поземку Ваня.
— Не извольте волноваться, — весело откликнулся возчик. — Лошадки дорогу домой знают, с пути не собьются.
Не обманул. Через час мы увидели приметный высокий золотой шпиль на колокольне Преображенского храма. Я осенил себя крестом.
Когда проехали церковь и по левой стороне показалась знакомая ограда с полуторосаженными железными воротами, когда полозья наемных саней, которые везли нас от станции в Раненбурге, заскрипели по широкой дороге через дубово-кленово-липовый парк, сбросивший на зиму свой наряд, когда показался господский двухэтажный дом — первый этаж каменный, а второй из дуба, обшитый тесом — и мое пристанище-«избушка» по соседству, на сердце полегчало. Спасское всегда имело для меня магическую силу, здесь я возрождался после тяжелых походов, работал с документами, читал, гулял. Вот похороню маму и займусь боснийским опытом. Тактика действий партизанских соединений в горах требовала серьезного анализа и обобщений. Подобное руководство будет так или иначе полезно для нашей армии.
Сани остановились у крыльца. Вот я и дома.
На ступени выбежали наша экономка Марья Фоминична, женщина в годах, и несколько человек прислуги. У всех был убитый вид, глаза покраснели от слез.
— Что случилось? — спросил, отряхивая снег с воротника шинели.
— Батюшка ваш! — заголосила вместо приветствия обычно похожая на почтенную даму и соответственно себя ведущая экономка. — День не дождался! Отдал богу душу!
Я покачнулся. Ваня подхватил меня под локоть.
— Сердце? Он всегда жаловался…
Женщина, зябко кутаясь в теплый платок, часто закивала головой.
— Не смог доктор спасти. Как известие об Ольге Николаевне пришло, он сразу слег. Но крепился, надеялся вас увидеть перед смертью. И не сдюжил, — заплакала вмиг постаревшая экономка.
— О маменькином гробе позаботьтесь, — распорядился я, собрав все силы в кулак. — Шинель прими, — приказал лакею и прошел внутрь дома, печатая шаг по паркетам.
В обитой материей столовой было светло и жарко — калориферы грели. Зеркала завешены черной тканью. Потрескивали свечи в увесистых бронзовых канделябрах, пахло елеем и немного керосином от ламп в прихожей. На столе стоял горячий самовар и закуски. Нас ждали, я предупредил о своем прибытии телеграммой, а Петька-кучер не встретил, по всей видимости, доктора повез домой. Мне навстречу тут же поспешил с утешениями отец Андрей, наш приходской священник, выступавший за моим отсутствием в роли хозяина.
— Где отец? — спокойно спросил я, не подавая виду, хотя внутри все заледенело.
* * *Я не только родителей хоронил, я себя прежнего тут, в Спасском, хоронил, детство свое — когда закрылась плиты над могилами матери и отца в зимнем приделе нашей церкви, почувствовал себя другим человеком. Быть может, из-за этого заметил какой-то особый надлом в нашем сельском священнике. Прежний я списал бы его на печальные обстоятельства. Но то — прежний. А нынешний не удержался от вопроса:
— Батюшка, чудится мне, не одно лишь горе нашей семьи повинно в вашем состоянии. У вас что-то случилось?
Отец Андрей всхлипнул, тронутый участием — тем более бесконечно драгоценным, ибо проявлено оно было в тяжелейшую минуту, в шаге от свежих погребений.
— Беда у нас в семье, Михаил Дмитриевич. Дочку мою, Ларису, вырвали обманом из-под родительского пригляда.
— Да как же такое возможно? — встрепенулся я, отводя взгляд от родных могил.
Рассказ священника меня неприятно поразил. За войной как-то позабылись странные, если не сказать, пагубные метаморфозы, затронувшие образованные классы, потрясения от политических процессов над молодежью, от всеобщего оскудения нравов, от того, как все перевернулось с ног на голову. Общество то рукоплескало убийцам, то отправляло своих юных представителей бунтовать народ, то считало нормальным, допустимым глумиться даже над институтом брака. Среди девушек утвердилась мода стремиться к разумной самостоятельной жизни на пользу народу. Не у всех, конечно, а преимущественно у тех, кто посещал разные курсы. Когда родители о таком узнавали, естественно, хватались за голову и принимались активно устраивать судьбу дочерей по проторенной дорожке. Сообщество нигилистов не смирилось, родился уродливый фиктивный брак, цель которого — вырвать девушку из-под родительской опеки.