Попутчик (ЛП)

Глядя на заляпанный водой потолок, я думала, смогу ли притвориться, что этой ночи не было.
Должно быть, я заснула, потому что, проснувшись, увидела синяки на запястьях.
Той ночью он использовал меня много раз. Он насадил меня на член, заставил скакать, пока руки были связаны за спиной. Он контролировал скорость, сжимая и шлёпая по груди.
В другой раз он лизал мою киску, сосал и кусал, пока я не кончила с криком, которого никогда не испытывала и не представляла.
  
Потом потащил за волосы в ванную, где яркий свет резал сонные глаза. Он намылил моё тело жёстким мылом, будто хотел стереть все следы своего присутствия. Затем отвёл обратно в постель, раздвинул ноги и забрызгал грудь спермой, испортив всю работу.
В этом была какая-то непоследовательность — будто он боролся сам с собой, лишь чтобы трахнуть меня. Я начала бояться, что он всё-таки убьёт. Может, это уже слишком. Может, мы застряли в бесконечном круговороте похоти и ненависти, и единственный выход — убить меня. Что бы я предпочла — вечность в чистилище или рискнуть и попасть в ад? Но это были лишь блуждающие мысли измученного разума, потому что скоро всё кончится. Сквозь шторы уже пробивался утренний свет. Наш секс стал вялым, небрежным, хотя он, казалось, не хотел заканчивать.
Я опустилась на колени, уткнулась лицом и плечами в одеяло, а он вошёл сзади. Когда он кончил, его стон был похож на крик животного в агонии, на мольбу о помощи. Он отдёрнул член, и я поняла — он такой же чувствительный и ранимый, как моя плоть. Я не понимала, почему он доводит себя до боли, но здесь, за зеркалом, мы действовали не по законам логики. Остались лишь первобытные чувства, ироничная неизбежность, как у животного, сражающегося насмерть, лишь чтобы доказать превосходство.
Я задремала на кровати, слишком обессиленная, чтобы двигаться, и услышала, как он встал, начал рыться в комнате. В ванной ненадолго включилась раковина.
Поблизости послышался шум воды, затем он поднял мою голову, запрокинул. К губам прикоснулся край чашки. Прохладная вода потекла по пересохшему горлу, оставив горький привкус и порошковый осадок.
Я поморщилась, попыталась отстраниться.
— Тш-ш-ш, — сказал он, прижимая чашку. — Пей.
Руки были слишком тяжёлыми, чтобы оттолкнуть, жидкость уже стекала по шее. Я открыла рот и выпила. Меня охватило облегчение.
— Вот так, хорошая девочка. — Он наклонился, прошептал на ухо: — Прости за это. Я правда прошу прощения. Ты слишком хороша для этого.
Я поняла, что он действительно сделал это, когда сознание померкло. Он убил меня. И теперь мы оба могли быть свободны.
  
ГЛАВА ПЯТАЯ
 
Государственный парк «Ниагара-Фолс» — старейший парк в Соединённых Штатах.
Я очнулась в грохочущей темноте. Моё тело тряслось.
Глухой лязг металла оглушал, но какая-то тонкая прокладка смягчала самые сильные удары. Каждая попытка пошевелиться отзывалась острой болью, пронзавшей мозг. Когда кровь возвращалась к онемевшим пальцам рук и ног, начиналась настоящая агония. Поэтому я старалась оставаться как можно более неподвижной, крепко зажмурившись от очевидной, всё более пугающей реальности.
Кузов грузовика. Я была в его фургоне.
Он не убил меня. Он извинялся за то, что похитил. Нетрудно было догадаться, для чего я теперь нужна. Это был настоящий кошмар, именно то, от чего меня столько лет предостерегала мама. Я бы приняла все её меры предосторожности, тайно закатывая глаза, — ведь такое случается только с девушками по телевизору. Только не со мной. О Боже, только не со мной.
То ли из-за остатков наркотика в крови, то ли просто от ужаса, я чувствовала себя совершенно разбитой и позволила монотонному движению грузовика погрузить себя в бездумное оцепенение.
Ничто так не успокаивает, как сон. Зато он избавляет от кошмаров, которые рисует бодрствующий разум. Прошлая ночь была лишь началом. Впереди было ещё столько всего.
Медленно, почти нехотя, я проверила своё тело. Руки были связаны за спиной, запястья стянуты чем-то мягким, но неподатливым. Ноги — так же, хотя я их почти не чувствовала. Я лежала на чём-то мягком — может, на подушке или толстом одеяле.
И я была обнажена. Конечно, обнажена — липкая от пота, с ноющей болью там, куда он входил. Я даже не знала, как назвать это место.
Влагалище. Слишком клинично, не то.
Из меня вырвался хриплый, отчаянный смешок. Я едва могла подобрать слово, но он был там.
В моей киске.
Моя невинность вдруг показалась мне зловещей, будто она и была истинной причиной моего положения. Может, будь у меня больше опыта с мужчинами, я бы предположила нечто подобное. Будь у меня регулярный секс, я бы с этим справилась.
Казалось, это будет длиться вечно: свист ветра в щелях, грохот колёс.
Время от времени мы замедлялись и поворачивали, но потом снова находили ровную дорогу и мчались по ней часами. Неизмеримые часы вдали от моей машины, от новой работы, от материнского дома. Она даже не узнает, что я пропала. Внезапно это показалось облегчением. По крайней мере, она не узнает.
Это лишь напугает её ещё больше. Лишь даст ей повод для злорадства.
Должно быть, я задремала, потому что меня резко вырвал из забытья визг тормозов.
Долгая дорога убаюкала, создав ложное чувство покоя — будто я могла вечно существовать в этой темноте. Но я знала: это кончится.
Мне придётся встретиться с ним лицом к лицу. И я не знала, что он со мной сделает.
Грохот металла, ударяющегося о металл, оглушил, а затем меня ослепил белый свет. Прежде чем глаза привыкли, он перевернул меня. Развязал руки и ноги. В пальцах рук и ног заискрило тысячами игл.
Из меня вырвался стон.
— Всё в порядке, солнышко, — пробормотал он, быстро растирая мои руки. — Ещё несколько минут — и будешь как новенькая.
Постепенно физический дискомфорт отступил, уступив место новому чувству: голоду. Жадному, перерастающему в боль голоду и божественному запаху остывающего фастфуда. Он усмехнулся и протянул мне пакет. Во мне не осталось ни капли достоинства. Я разорвала пакет и проглотила половину картошки фри, прежде чем поднять на него глаза.
Он наблюдал. На его лице не было осуждения — лишь какое-то нервирующее восхищение, от которого становилось только хуже. Я была недостойна даже его жалости. Я была всего лишь любопытным существом, чем-то низшим. Я опустила голову и доела картошку и бургер, запив газировкой, которую он принёс.
Теперь моё тело казалось чуть крепче, но эмоциональное состояние было на пределе.
При дневном свете он был ещё красивее. Как человек, в которого я могла бы влюбиться, но у которого никогда не хватило бы смелости подойти.
Это терзало изнутри, потому что, как бы отвратительно это ни было, я *хотела* ему нравиться. Я всё ещё отчаянно нуждалась в друге.
Я заплакала.
Он притянул меня к себе и усадил на колени. Я с минуту слабо сопротивлялась — лишь небольшие, беспомощные протесты, — а потом растворилась в его тепле. От него пахло мускусом и специями. Я уткнулась лицом в его рубашку, позволяя слезам пропитывать ткань, и прижалась, будто он мог спасти меня, даже пока держал в плену.
Я плакала о том, что слишком долго оставалась с матерью и не знала, какой могла бы быть нормальная жизнь. Плакала о том, что наконец набралась сил уйти, но все худшие страхи оправдались. Больше всего я плакала от облегчения, что меня схватили.
Внешний мир был ужасен, но здесь, в этой большой жестяной коробке на колёсах, ничто не могло меня коснуться. Только он. Даже когда я рыдала в его объятиях, я чувствовала, как подо мной твердеет его эрекция. Он не пытался воспользоваться этим — пока нет. Но я не сомневалась, что сделает. В этом и заключалась моя цель.
  
В конце концов я успокоилась, изредка всхлипывая. Возможно, даже задремала, всё ещё под действием того, что он мне дал.
— Всё в порядке, — сказал он, прижавшись губами к моему затылку. — Ты такая хорошенькая, когда плачешь.