Саломея

Цандеру хотелось узнать, чем кончится допрос, но допрос всё не желал заканчиваться — и час прошёл, и два, и ночь подходила к концу. В четыре пополуночи прибыли по очереди четыре чёрные кареты, и Цандер понял, что сегодня погубили они не одну душу, а все пять. Привезли тех четверых, с кем обсуждал министр переустройство общества — значит, обвиняемый не выдержал допроса третьей степени и сдал своих сообщников. Спустился сверху самый первый, молоденький, дознаватель, тот, с кем и уславливались они о присутствии Цандера на допросе, и показал издалека один палец и потом два — значит, клиент сознался по первому и второму пунктам. Сделал эти знаки и тут же вернулся наверх, к своей работе. Цандера отчего-то замутило, и он вышел на улицу — на всякий случай.
  
Над крепостью сияли высокие весенние звезды, словно обещали, что жизнь удастся и наконец-то всё сложится замечательно. Цандер разглядел тюремщиков, беспечно пирующих на крепостной стене. Вился дымок от бочки, пахло жареным мясом. У кого-то праздник, а у кого-то, извините, смерть…
Во двор вкатилась пятая чёрная карета, лёгкая, на высоких колесах. Цандер удивился, кого ещё арестовали, ведь конфидентов у министра было всего четверо.
Дверца кареты медленно приоткрылась, и на тюремный булыжник легко спрыгнул человек в чёрной носатой маске. Цандер проморгался и с удивлением узнал своего патрона, великолепного дюка Курляндского и Земгальского.
«Ты-то здесь зачем?» — подумал Цандер, и вдруг как молния его ударила, вспомнил он сцену на допросе, и то, как торопил его гофмаршал, и Цандер мгновенно догадался — зачем. Но ведь он уже опоздал — признание было вырвано у обвиняемого, и прибыли на двор те четыре чёрные кареты…
Герцог мерил шагами двор, как всегда, ни на что не решаясь. Он в рассеянности достал табакерку, открыл — и носатая маска помешала ему, табак просыпался на одежду.
«А ведь если он сейчас пойдёт — только опозорится, Ушаков министра уже давно расколол, там первый пункт, там вилы… Нельзя ему идти» — сообразил Цандер и, прежде чем подумал, был уже возле герцога.
— Ваша светлость, — Цандер склонился, целуя хозяйскую руку в тонкой лайковой перчатке. — Обвиняемый сознался. Пункт первый и второй, самозванство, покушение на переворот…
Герцог ещё раз попытался взять табак, рука его дрогнула, опять всё просыпалось, и бедняга в отчаянии швырнул табакерку на камни и растоптал каблуком. Жаль, дорогая была табакерка, китайская. Герцог замысловато выругался на рычащем своём лоррене.
— Пойдём, подвезу тебя, — кивнул он Цандеру и взошёл в карету, словно сомнамбула.
Цандер нырнул вслед за ним и прикрыл за собою дверцу.
— Мне бы только через мост, ваша светлость…
— Значит, поедешь через мост, — отвечал герцог, глядя куда-то в сторону.
Цандер подивился — ни одного телохранителя с ним не было, ни в карете, ни на запятках. Герцог нервно кусал пальцы дорогих перчаток и словно не замечал Плаксина, настолько погружён был в себя.
— Он велел передать вам — одно слово — Балтазар, — вспомнил Цандер. — Это царь библейский?
— Балтазар — это моя лошадь, — ответил герцог машинально, как отвечают внезапно разбуженные.
Возок подпрыгивал на мосту, колыхались тонкие кожаные стены, весенний ветер раздувал перья на герцогской шляпе. В окошко виден был лёд и чёрные, выеденные проталины, и расплывшийся дом ледяной с проваленной крышей. Дом больше не сверкал, сделался матов, как притёртая пробка, и таял, таял, и плакал слезами.
— Я никогда не платил шантажистам, и этот ничего не получит. Балтазар… Тёма сам себя прикончил, он знает меня. Что напрасно пугать? — глухо сказал герцог, в сторону, как актёр.
Он снял носатую маску, и Цандер увидел его лицо — красивое, злое, растерянное.
Карета проехала мост, притормозила, и Цандер ловко выпрыгнул из неё на ходу. Подождал, когда отъедет подальше, и побежал по набережной к дому гофмаршала за обещанной наградой.
Цандер пробрался через дверь для слуг — но Кейтель ждал его именно перед этой дверью.
— Что ваш — спит? — спросил Цандер, почти не сомневаясь в ответе.
Но Кейтель осуждающе покачал головой.
— Если бы спал… Ступайте за мною, я вас провожу. Его сиятельство велели вести вас немедля, как только прибудете — вот и посмотрите… — Кейтель произнёс это так, словно увиденное должно было подложить его хозяину увесистую свинью. Цандер с любопытством последовал за дворецким. Дом уже не сиял огнями, но свечи кое-где горели. На втором этаже дверь одной из комнат была приоткрыта, и слышался топот, такой, как будто по залу кто-то с увлечением скачет.
«Фехтовальщики, — догадался Цандер, — тоже мне, невидаль».
Смутил Цандера разве что голос, размеренно повторявший по-французски совсем не фехтовальные термины:
— Антраша руайяль, антраша труа, антраша катр…
— Прошу, — пригласил Цандера дворецкий, распахнул дверь и объявил торжественно: — К вашему сиятельству господин Плаксин.
Цандер увидел самую малость балетной тренировки, и не смог сдержаться, взоржал, давясь — так смешно прыгал гофмаршал. И ножками ещё при этом — эдак…
Точёный элегантный балетмейстер стоял возле хозяина с тонким хлыстом, прямо как и рассказывал рыжий доктор. Два изящнейших кукольных силуэта отражались во множестве зеркал, балетмейстер одет был в чёрное трико, а гофмаршал, по счастью, от трико воздержался, остался в чулках, в панталонах и в расстёгнутой рубашке.
Лёвенвольд увидел хохочущего Плаксина и, вместо того, чтобы разозлиться, сам улыбнулся совершенно по-детски.
— Ты смеёшься — значит, у нас всё хорошо?
— Да, ваше сиятельство, — подтвердил Цандер.
— Ты свободен, Жако… — Лёвенвольд плавным отбрасывающим жестом отпустил балетмейстера. — Иди спать, мой мальчик. А ты, Плаксин, который Цандер, не говори пока ничего — я хочу все, все подробности. Идём со мною!
Гофмаршал поманил за собою Цандера и устремился по коридору, как был, в чулках. Цандер еле поспевал за ним.
Лёвенвольд вошёл в спальню, ту самую, где стояли перед зеркалом ангелы равновесия, пробежал и её, сбросив по дороге на пол рубашку, и они с Цандером оказались в комнате, посреди которой возвышалась исходящая паром серебряная ванна. То была купель поистине сказочная, в виде морской раковины, и полная пены — наверное, граф Рене в своём воображении мнил себя не менее чем богиней Афродитой.
— Прости за такую интимность, но иначе вода остынет, а мне необходимо смыть с себя все эти антраша.
Лёвенвольд вывернулся, как змея, из своей одежды и с плеском вшагнул в купель.
Цандер уставился на него, пытаясь понять — что в нём такого, на что так кидаются бабы, включая и коронованных? Но так и не понял, в чём секрет, то ли пресловутая талия, то ли эпиляция в неожиданных местах. Или бабы из жалости кидались — спина у бедняги была как у арестанта, вся в бледных, перламутровых, муаровых знаках давних шрамов, и свежие шрамы змеями ползли от запястий к локтям… Что он такое делал с собою, этот затейник Лёвенвольд? Люциферит, алхимик, отравитель, тоже шпион?
— Рассмотрел? — насмешливо спросил гофмаршал. Теперь из воды виднелось только его запрокинутое лицо, очень белое, с яркими синими стрелками. — Можешь уже рассказывать, я весь внимание.
— Всё как по писаному вышло, ваше сиятельство, — скоро поведал Цандер, его изрядно мутило от благоуханного водяного пара проклятой купели, — Базилька показал по первому и второму пунктам, повели его на очную — и через пару часов сознался и министр. Ещё через пару часов он сдал подельщиков, их при мне привозили. Вот, пожалуй, и всё, чего уж там разливаться-то. Принимайте работу.
  
— Принято, — усмехнулся из воды Лёвенвольд. — А герцог не изволил лично пожаловать на допрос?
Цандеру очень не хотелось ему отвечать, не хотелось признавать слабость своего патрона. Ему и не пришлось — в дверь просунулся Кейтель.
— Герцог Курляндский к вашему сиятельству, — и слышно было, как по лестнице уже грохочут ботфорты.
— Прячься, — скомандовал гофмаршал, выныривая по плечи из воды, словно ослепительная русалка.