Саломея

— Это может быть рано утром, — напомнил Цандер, — допросы обычно длятся до утра.
— Плевать, я не лягу спать. Иди же и помни, первый и второй пункты, и сегодня…
«И что тебе загорелось?» — подумал Цандер, покидая гофмаршальский дом через дверь для слуг.
Потом-то догадался — за министра могли просить, та же цесаревна Лисавет, и тюха герцог мог внезапно в пароксизме милосердия возжелать простить арестованного. Тогда да, понятно, почему Лёвенвольд и хозяин его Остерман так торопятся утопить обвиняемого верными первым и вторым пунктами — обвинением в самозванстве и злоумышлении против короны.
  
Молоденький бойкий дознаватель разместил Цандера на лавке в углу кабинета, конвойный привёл свидетеля, и пошёл очередной допрос.
Пока повторялись неизбежные: имя, год рождения, место проживания — Цандер всё думал, в какой момент ему подступиться со своей запиской. И тут судьба решила за него сама — дознаватель ни с того ни с сего побледнел лицом, закатил глазки и упал хилой грудью на недописанный протокол. Видать, от духоты сомлел. Или придурился… Караульный гвардеец кинулся его откачивать, писец-канцелярист побежал за подмогой, а свидетель — уставился в упор на Цандера и зазывно улыбнулся. Зная его пристрастия, Цандер подумал, что с ним, Цандером, уже что-то не то, добегался.
Явились два дюжих молодца, тоже из караульных, и утащили куда-то бесчувственного дознавателя. Оставшийся гвардеец демонстративно отвернулся и принялся ковырять в носу. Цандер змеёй скользнул к свидетелю, склонился над ним и развернул свою гарантию.
— Видишь, мальчик твой в Казани, на свободе, — зашептал он горячо и быстро — ведь новый дознаватель был на подходе. — Дай нам сегодня первый и второй пункты, да поувесистей — а не то полицмейстер казанский может и передумать.
— Убийцы вы, — одними губами прошелестел Базиль.
— Какие есть. Или твой патрон моего жрёт — или мой твоего, третьего не дано. Сделай, Базилька, нам первый и второй пункты, и будешь с сынишкою в своём калмыцком парадизе…
Тут на пороге явились канцелярист и новый дознаватель, и Цандер отпрянул.
— Что вы здесь делаете? — гневно вопросил дознаватель, испепеляя Цандера взглядом. Тот протянул разрешение, писанное господином Ушаковым, и в глубине души возрадовался, что от волнения не перепутал и не отдал впопыхах то, второе письмо, полицмейстерское.
— Александр Плаксин, — представился Цандер смиренно, — мне велено быть.
При виде начальственного почерка гнев дознавателя разом поутих, и он велел устало:
— Присаживайтесь на лавку. И попрошу вас — больше ни слова. Итак, — обратился он к свидетелю, — начнём по-новой. Представьтесь, любезный.
И сирена запела. Цандер смотрел на свидетеля во все глаза — потому что и ужас, и казни египетские вставали из его показаний, как выныривают из моря перед кораблём острые скалы. Базиль говорил с улыбкой, спокойно и уверенно, вещи совершенно убийственные — что хозяин его мечтал сам сделаться государем и править, что собирались в его доме заговорщики, обсуждавшие план переворота, что помышляли они лишить жизни верховную особу, а с нею и господ Бирона, Остермана, Мюниха и Лёвенвольда.
— Каким образом? — хладнокровно переспросил дознаватель. — Как он собирался расправиться с указанными особами?
— Не уточнял, — с грацией пожал плечами свидетель, — но очень желал им смерти. Например, накануне праздника, в генваре сего года, числа двадцатого, говорил о том, что будет покушаться.
— Какими словами говорил? — уточнил дознаватель.
— Блядвы немецкие, так бы всех и передушил!
Базиль сделал вид, что вспоминает, но Цандеру стало очевидно — вдохновенно врёт.
Несмотря на всё своё немалое обаяние, этот Базиль был противный. Он держался храбро и ничуть не трепетал, он почти не обтрепался в своей комфортной одиночной камере, разве что помыться ему не помешало бы. И камзол на нём был нарядный, и туфельки, и рубашка почти белая. Голос его звенел, как струна — на которую нанизываются всё новые и новые кровавые самоцветы.
Канцелярист записывал, поминутно вскидывая глаза на небывалого свидетеля — таких обвинений даже в крепости давненько не слыхали. И первый пункт, и второй, во всей красе.
— С моих слов записано верно, мною прочитано, замечаний и возражений нет, число, подпись, — подвёл итог дознаватель, тоже изрядно потрясённый Базилькиными откровениями. — Подписывайте. Кошкин, просуши лист и неси в соседний зал — сейчас на очную пойдём.
Канцелярист просушил листы протокола и куда-то с ними унёсся. Цандер подумал, что и на очной ему следует поприсутствовать — да, в конце концов, ему попросту сделалось интересно, чем дело кончится. Выгонят, так выгонят, а попытка не пытка.
— Мне велено быть, — проговорил он, обращаясь к дознавателю.
И Базилька тут же влез:
— Господь с вами, спугнёте Тёмочку! — вскричал он взволнованно. — Он вас знает, вы всё погубите!
— Так пойдёт?
Цандер накинул на лицо капюшон своего чёрного плаща.
— Да мне-то что, — обречённо пожал плечами дознаватель, — идите, раз Андрей Иванович разрешает.
В дверь просунулась голова Кошкина:
— Ждут на очную!
Гвардеец воспрянул ото сна, брякнул ружьем, свидетель поднялся с места и привычно заложил руки за спину. Даже в своих кокетливых туфельках он был конвойному всего лишь по плечо.
Дознаватель скомандовал:
— На выход.
И они пошли, Цандер плёлся замыкающим. В коридоре было пустынно, лишь у одной из дверей топтался караул. Туда-то и свернула процессия.
За столом в кабинете сем сидели сам Андрей Иванович Ушаков, великий инквизитор, и неизменный асессор Хрущов, а перед ними на стуле, под конвоем — обвиняемый, павший министр Волынский. Дознаватель уселся за стол третьим, пристроил рядом на уголок своего канцеляриста, указал на место свидетелю с его конвоиром. Неприкаянно остался стоять только Плаксин в капюшоне — но он слился со стеной, и почти успешно, по собственному мнению.
Свидетель и обвиняемый несколько секунд неотрывно смотрели друг на друга, и Базиль не отвёл глаза, наоборот, улыбнулся как-то хищно и сощурился совсем уж в узкие щелочки. Министр задрожал — нет, пожалуй, не от страха, от гнева и волнения. Он хотел было что-то сказать своему возлюбленному убийце, но тут взгляд его скользнул по неподвижной фигуре Плаксина, закутанного с ног до головы в чёрный таинственный плащ. Перемена была внезапной — лицо обвиняемого озарилось, красивые брови взлетели, глаза широко раскрылись, и он воскликнул одновременно с ненавистью и надеждой:
— Наконец-то, Эрик! Прекращай уже этот блядский балаган! — министр привстал со своего стула и весь устремился в сторону Плаксина. — Поиграл, и хватит. Знаешь, как у нас говорят — чёрт-чёрт, поиграй да и отдай.
Конвойный с материнским терпением усадил обвиняемого на место, а Плаксин, проклиная себя за склонность к экспромтам — но так и просился же этот жест, — сбросил с головы капюшон и проговорил с нарочитым немецким акцентом:
— Это ошибка, ваша светлость. Вы обознались.
Цандер знал уже, что сейчас его с допроса попрут.
И тотчас же господин Ушаков проговорил отстранённо, тоном ледяным и казённым:
— Посторонний на допросе. Вывести!
И гвардеец принялся выталкивать Цандера вон.
— Погоди, шпион! — обвиняемый опять поднялся со стула. — Передай ему, своему хозяину, одно лишь слово. Единственное — Балтазар! Пусть знает — я и с эшафота не побоюсь огласить его позорные тайны, пусть подумает, прежде чем так запросто оборвать нашу партию!
«Балтазар — это царь, то ли персидский, то ли иудейский. Или один из волхвов?» — попытался вспомнить выдворяемый Цандер.
  
Цандер побродил недолго по коридору перед дверью — гвардейцы узнали его и смотрели с неприкрытой ненавистью. Цандер знал, что в гвардии у павшей звезды немало сторонников — наверное, эти были как раз из них. И охраняли, бедняги, допрос низвергнутого своего кумира…
Цандер спустился в караулку, где народ оказался к нему куда лояльнее. Дежурный налил ему чаю, и в чай плеснул даже каплю водки — пожалел всклокоченного тощего немца. У Цандера, уж месяц гонявшего сопли, был жалкий вид, особенно в монашеском его капюшоне, а после допроса свидетеля и во взгляде его появилось что-то безумненькое, так бедолага впечатлился. Вроде и пожаловал именно за этим, а всё равно впечатлился — убивать, оно дело такое.