Саломея

Цандер шагнул за ширму и притаился. И в самое время — патрон его нарисовался на пороге, отодвинув, как вещь, несчастного Кейтеля.
— Здравствуй, Эрик, — медовым голосом поздоровался Лёвенвольд.
Цандер, укрывшийся за ширмой в компании мочалок, притираний и медных кувшинов, приник глазом к щели и с интересом наблюдал.
Герцог уселся на край купели, заглянул в воду. Лёвенвольд выпрямился в ванне, вынырнули из воды два молочно-белых колена, и тонкие пальцы в перстнях судорожно впились в узорчатый край морской раковины.
  
— Ты решил за меня, Рене… — В голосе герцога слышались злость и бессильное отчаяние. — Ты думаешь, сам я ни на что не способен?
— Ты приезжал к нему? — мягко уточнил Лёвенвольд.
— Не твоё дело. Ты лезешь в мои дела, ты шпионишь за мной, ты исправляешь мои ошибки, как будто ты — имеешь на это право. Это мои ошибки. Только мои, не твои, Рене. Это моя война, не твоя.
— Они сожрут тебя, Эрик — если ты не докажешь, что можешь и убивать, — с ласковым, нежнейшим нажимом проговорил Лёвенвольд. — Нельзя показывать им свою слабость. Нужно было обязательно довести дело до конца, иначе потом, один — ты не справишься с ними, это звери, они должны бояться тебя, а никто не боялся… Ты должен доказать всем, что ты тоже хищник и тоже способен убить.
И тут — Цандер не до конца разглядел — но, кажется, герцог наклонился над купелью и как следует макнул в воду своего собеседника. По крайней мере, потом он взмахнул рукой, стряхивая воду с манжет. А Лёвенвольд вынырнул из пены, сердитый, с поплывшими стрелками. Богиня Афродита…
— Нам с братом ты доказал, что умеешь убивать, — прошипел он, совсем как змея, — теперь докажи и всем. Не стесняйся, Эрик!
— Так ты знаешь?
— Теперь знаю. В расчёте за Маслова, да, Эрик?
Герцог молчал. Он положил руку Лёвенвольду на плечо, потом пальцем провёл по тем старинным, перламутровым от времени шрамам, словно по строчкам книги, расшифровывая слово за словом.
— Он мог испортить дела твои в Польше? Мой Гасси? — продолжил зло Лёвенвольд. — У тебя ведь тогда уже начинались с ними первые договорённости? А брат мой был неумелый дипломат, да что там, бездарность, дурачок, рассорился с ними со всеми. И ты убрал его, сбросил с доски ненужную фигуру.
— Нет, Рене, не так. Мне жаль было — тебя. Что он с тобою делал… — Тёмные пальцы бежали по молочной спине, по жемчужным следам каких-то давних ран или наказаний. — Так нельзя, ему с тобой было так нельзя…
— Позволь не поверить, что причина — всего-то я. Не дружба польских панов, не курляндские твои земли, а всего-то я с моими порезами, всего-то — жалость.
Рене больше не злился, глаза его совершенно поплыли, он, кажется, теперь плакал.
— Не так, Рене, не жалость, — герцог наклонился, и осторожно поцеловал его, сперва стирая поцелуями слёзы, потом в губы.
И Цандер мгновенно поверил, что всё правда — и про Габриэля этого, и про всё остальное.
И вот тут-то и сделалось Плаксину по-настоящему дурно, то ли от подсмотренной сцены, то ли от духоты и пара чёртовой купели. Взор его затуманился, ноги сделались ватными, и несчастный шпион повалился на ширму, попутно роняя мочалки, мыла и разновеликие медные тазы.
У разведчиков подобная ситуация называется — «остаться без штанов», когда ваш шпион раскрывает себя и внезапно выпадает без чувств перед всеми заинтересованными сторонами. Только вот незадача — штанов на гофмаршале и так уже не было…
Француз Луи, то самый, что Руа Солей, не терпел серого цвета. Никаких суеверий, попросту не любил, находил унылым. И при французском дворе на серый цвет было наложено табу.
А герцог Бирон не терпел цвета чёрного, то ли обезьянничал с Луи, то ли чистосердечно не переносил. Чёрный цвет навевал на герцога меланхолию. И при русском дворе на чёрный цвет тоже наложен был строжайший запрет. И дорожный костюм самого дюка Курляндского был пепельно-пурпурным, в тревожных цветах самой ранней весны.
«Ему идёт дорожное. Только почему он в дорожном?»
Он вошёл в покои мягким хищничьим шагом. Сегодня — без парика, почти без краски, зачёсанные назад волосы зеркально бликовали в свете шандалов. Анна смотрела из кресел, как он приближается, как всегда, как на картину. На свой прекрасный, бесценный трофей.
— Что у тебя? Что за бумага?
Но, прежде, чем отдать, он встал на колени, не стыдясь глазеющих лакеев, и поцеловал её руки, палец за пальцем, медленно их перебирая, он всегда всё продумывал, актёр. И потом лишь подал бумагу.
Анна развернула лист, пробежала глазами, нахмурилась.
— Да ты рехнулся, Яган. Куда ещё один — смертный? Мне до сих пор Долгоруких никак не простят, а ты и Волынского собрался казнить? Яган?
Анна поглядела на него, сверху вниз, и он обнял её колени, и глянул изнизу, моляще, совсем как их выжла Медорка.
— Пожалуйста, муттер. Или он — или я.
— Да что с тобою? Ты ведь прежде любил его… Ну, ляпнул дурак сгоряча — неужто сразу за то голову с плеч? Меня за второй приговор с говном сожрут, за такую жестокость, и послы, и дворяне наши. Я не Ришелье, чтоб по любимцу в год казнить! — Хозяйка криво усмехнулась, погладила его волосы — блестящие, как вороново крыло, игрушка, в которую не устаёшь играть. — Я не хочу, Яган.
— Артемий желает погубить меня, — проговорил герцог тихо, с поставленной хрипотцой в голосе. — И он может меня погубить. Пока он жив, я в руках его. Или он — или я. Муттер…
— Да что за тайны у вас?
— Вы правда желаете знать?
Нет, она не желала. Воришка, греховодник, тайный пакостник. У прекрасной игрушки было гнилое, зловонное нутро, чёрная труха. Он был таким всегда, ещё с Митавы, и она любила его таким, и она купила его таким. Купила красивую куклу с отрепетированными изящными манерами — и совсем не желала знать, каков он настоящий.
— Ну, скажет Волынский Ушакову на допросе, что ты у нас вор — чай не помрёшь?
Герцог поднялся с колен, высокий, стремительный. Локоны упруго ударили по колючему кружеву.
— Матушка, позвольте покорному рабу вашему отбыть в родовые земли. Примите мою отставку. Я уезжаю — в Митаву, в моё Курляндское герцогство. Прощайте…
Он поклонился — порывисто, истерически и красиво, и Анна зло рассмеялась.
— Сам знаешь, тебя на первом же кордоне, в этом твоём пурпурном дорожном, и остановят. И сразу — в крепость. От меня — разве что вперёд ногами.
— Я знаю, — поклонился он ещё раз, издевательски, — вы сами выбрали, матушка. Или он — или я. Мне и так и так — в крепость. Хоть полверсты пробегу без ошейника. Хоть полчаса буду верить, что свободен…
Герцог повернулся и пошёл прочь, медленно, зная наверняка, что его окликнут.
— Яган!
Он оглянулся — в этом, тысячу раз отрепетированном полуобороте — невероятно прекрасный. И он всё-таки чуть-чуть подчеркнул белилами скулы и горбинку носа, дурачок, актёр…
— Подай перо, я подпишу, — Анна развернула лист, пробежала глазами ещё раз. — И говно же ты, Яган. Убийца. Саломея библейская.
— Отчего Саломея? — лукаво переспросил герцог. Он уже вернулся, и раскрыл чернильницу, обмакнул в неё перо, и подал с полупоклоном. — Отчего же?
— Да она так же, дура, плясала, чтоб за свой спектакль голову на блюде получить.
  
17. Балтазар
 
Доктора Ван Геделе вызвали в крепость запиской — даже не Хрущов, сам папа нуар. Поутру, до зари, примчались сани и по подтаявшему снегу увезли на службу. Мост через Неву уже хлюпал весенней водой, и ледяной дворец на реке растаял почти что в кашу, не различить было, где там врата, а где крыша.
— Милочка ты мой… — папа нуар нежно придержал доктора за подбородок и заглянул в глаза. Собственные глаза у Андрея Ивановича были сегодня подчёркнуты серебристой сиренью. — Министр у нас прихворал. Мальчики мои, озорники, опять плечо из сустава с мясом вынули. А вскорости казнь, прибудут послы, скажут — жестокость, русские варвары. Поправь, а?
  
Инквизитор склонил голову и вздохнул грустно и прерывисто.