Саломея

— С седьмых небес, — эхом повторил Рене. — Ты тогда, как Орфей Эвридику, за руку вывел меня — обратно жить, — Рене поднял рукав, и подушечками пальцев провёл по тёмным, глубоким шрамам вдоль вен. — Ты спас меня, заново завязал оборванную нить моей жизни. А скажи, что чувствуешь, вот так уведя человека за руку с того света? Кто я для тебя теперь?
— Как дурное непутёвое дитя, — в усы усмехнулся Климт, — хоть вы меня и старше.
  
— Вот и у меня так… — Рене сощурил глаза и заговорил мечтательным сомнамбулическим речитативом: — Тоже есть такое дитя, и на восемь лет меня старше. Помнится, в пятнадцатом году мне семнадцать, ему двадцать пять. Мой папенька экзаменовал курляндского безродного дурачка на место камер-юнкера, тот отвечал ему вместо французского языка на лоррене, провалился, конечно. А я, тогда уж год как камер-юнкер, любимец кронпринцессы, слушал их из-за шпалер и думал: «Хоть бы его оставили!» И, конечно же, нет. Он и не запомнил меня, Эрик Бюрен, а я после ещё год видел его в греховных снах. Потом он приехал на коронацию со своей курляндской сворой. Я снова встретил его — и всё, всё. Уже не отпустил из рук. Навеки мой. Я же вылепил Галатею из этой бездарной курляндской глины — посмотри, как он теперь ходит, как говорит. Я отдал ему своё место, первого галанта. Отошёл в сторону ради него, ведь где ему было со мною тягаться, и на моём поле… — Тут Рене самодовольно хохотнул: — Если бы я не уступил, он по сей день был бы ничем, смотрел бы за закупками и поставками. Я сделал его тем, кто он теперь есть. Я даже подарил ему имя, то, что он сейчас носит, напел с три короба в уши французскому маршалу. Я научил его галантным манерам, мушек он, увы, не читает, но зато трость наконец-то ставит правильно. Я научил его танцевать и различать столовые приборы. Он моё дитя, моё создание, моя лучшая креатура, моя Галатея. — Тут Рене сделал паузу и театрально вздохнул. — И Галатея меня не любит!
— Вы тоже, моё создание, меня не любите, — укоризненно и ехидно напомнил Климт. Он, кажется, приревновал. — И я вам, сиятельство, не дуэнья. Давайте-ка ваши сердечные секреты рассказывать кому-нибудь ещё.
— А кому? Кто станет слушать? — рассмеялся Рене. Он взял в руки своё вязание, длинный ажурный шарф, и теперь терзал его, смертельно запутывая нитки. — Бедная Пенелопа, вяжет и вяжет, ждёт и ждёт своего Одиссея, даже нарожав дюжину детишек от Антиноя. Когда я начал вязать, то загадал: вот кончится шарф, и что-то да разрешится. Что-то да будет. Но проклятый шарф уже такой длинный, и лежит уже на полу. И совсем ничего не происходит. Ничегошеньки, братец лис. Но ведь петля за петлёй по чуть-чуть приближают же что-то, правда? Что же? А вот бог весть.
  
16. Саломея и Анна
 
Загонная охота неслась по полю, разоряя посевы, распугивая пейзан. Герцог спустил гончих на прежде столь любимого им хищника. Но хищник тот сперва лизал герцогскую руку, а теперь решился её кусать… Стоило ли щадить такого?
Арестован был дворецкий кабинет-министра Базиль Кубанец, и показаний его оказалось достаточно, чтобы на самого министра наложен был поначалу домовой арест, а затем обвиняемый был препровожден и в Адмиралтейскую тюрьму. Держался он достойно, вернее, унижался перед судьями с умеренным усердием, при необходимости упадал на колени и поминал детей, обречённых остаться сиротами. Впрочем, и до сирот его детям было далеко. Следствие задыхалось, обвинения выдвигались ничтожные, достойные разве что батогов, конфискации и недолгой ссылки.
Базиль содержался в равелине как свидетель, в комфортной одиночной камере. Из страшного он сумел припомнить — только давние казанские, губернаторской бытности, дачи, да хищения из Конюшенного приказа, да утаённого в княжеском доме от службы ценного карлу Федота, да поношения на господина, прости господи, Остермана. Которого только ленивый не хаял… Всплыли мелкие подробности домашней жизни — двух своих сыновей от дворовых девок помещик Волынский не отпустил на волю, оставил рабами. Подобное считалось гнусностью, но не было преступлением — хозяин барин. Поднялось со дна и давнишнее убийство — прежде, ещё в Казани, купца, отказавшегося давать дачу, князь обвязал сырым мясом и спустил на него собак. Но и такое не каралось смертью — не первый же и не второй пункты.
А герцог непременно желал получить голову на блюде и с веточкой петрушки во рту.
В эту ночь обвиняемого Волынского планировали переводить из Адмиралтейской тюрьмы в Петропавловский равелин. Ещё днём брат Волли передал для Цандера от герцога-патрона — разрешение на присутствие при допросе Кубанца Базиля, собственноручно написанное начальником Тайной канцелярии господином Ушаковым.
Цандер собирался из манежа в равелин, набросил уже на плечи плащ с капюшоном, надёжно спасающий от весенней липкой грязи, когда в дверях его кабинета показалась мрачная, но нарядная фигура — доктор Бартоломеус Климт, личный хирург гофмаршала Лёвенвольда.
— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор сурово и сердито, словно надеялся на худшее.
— Вашими молитвами, — беспечно отвечал Цандер. — Благодарю за пилюльки, отхаркивалось после них великолепно.
— Мой граф просит вас пройти со мною, — проговорил доктор чуть смущённо, — к нему в дом, у него к вам срочнейшее дело.
— Пойдём, — легко согласился Цандер, — только ненадолго, у меня через час допрос в равелине. А вы что, ещё и порученец у своего патрона?
Они вышли, и Цандер запер свой импровизированный кабинет на ключ.
— Увы, — признался доктор, — я един в двух лицах, как древний Янус. Не у всех столь богатый штат порученцев, как у вашего герцога, кое-кому приходится просить об услуге и личного врача.
Они прошли по душистым недрам манежа и вынырнули на свежий весенний воздух.
Цандер спросил, веселясь:
— А правда, что ваш граф вдобавок к девицам держит в гареме этих… балеронов?.. Я правильно сказал?
— Брешут, — отрезал мрачный доктор. — То есть у нас живёт танцмейстер, но совсем для другого.
— А для чего ещё он нужен-то? — удивился простосердечный Цандер.
— После болезни графу нашему начало казаться, что он отчасти утратил свою талию, — пояснил доктор, едва сдерживая раздражение. — И танцмейстер по утрам его тренирует. Как тренируют балерин — с кнутом, в специальном зале. Если что, я был против — считаю, что это вредно для сердца, в его-то возрасте. Но такой разве послушает…
— Ого, — потрясённо промолвил Цандер, — как люди неожиданно раскрываются… Он же сказал, что спит до трёх дня.
— А вы больше слушайте, — еще злее и назидательно ответил доктор. — Наш граф всегда и всем врёт. Это его стиль. А вы тоже хороши — верите всему, что говорят, вы же шпион, должны сомневаться.
«Он сумасшедший, — подумал Цандер, — у Лёвенвольда в доме все слуги чуть-чуть ку-ку…»
Цандер вспомнил ещё и про гостей-спиритов и всю дорогу до дома гофмаршала шёл молча — не хотел связываться.
Гофмаршал уже ожидал Цандера в своём кабинете — сидел в кресле и в нетерпении полировал розовые ногти. Как Цандер вошел, Лёвенвольд встрепенулся, отбросил пилку и уставился на шпиона глубокими ночными глазищами.
— Ты же не был ещё на допросе? Только собираешься?
— Нет, ваше сиятельство, только иду, — поклонился Цандер со сдержанной вежливостью.
— Блестяще! Мы получили письмо из Казани — спасибо Андрею Ивановичу Остерману — и теперь твой Базиль имеет свои гарантии. Его Дарсенка неграмотен, но нам передаёт весточку целый казанский полицмейстер — мол, герой наш прибыл и живёт в доме вдовы Щербань, свободен и не под арестом. Лови и смотри не потеряй!..
  
Гофмаршал бросил в Цандера письмом с характерной полицмейстерской печатью, Цандер поймал и подумал, ну что за дурная у него привычка, бросаться документами.
— Теперь мы заставим нашу сирену запеть, — взволнованно продолжил Лёвенвольд. — Цандер, пусть наш Базиль отставит в сторону все эти диетические блюда — дачи, растраты, растерзания собаками купцов — и угостит дознавателей яствами по-настоящему жирными. Вдохнови его на первый и на второй пункты — и обязательно сегодня, и скажи ему, что полицмейстер может и передумать насчёт ареста. Я желаю видеть в его показаниях — ужас, и казни египетские, и сегодня, сегодня!.. — Гофмаршал явно переживал, он взволнованно вертелся в своём кресле, так, что халат его весь перевернулся на правую сторону. — Цандер, если у тебя получится, я удвою нашу с тобою ставку. И сегодня, Цандер… Как только кончится допрос — сразу будь у меня, я буду ждать тебя…