Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ)

Я поклонился.
Князь откинулся в кресле, излучая довольство. Он получил новую игрушку.
Сделка состоялась. Напряжение, державшее меня в тисках последние полчаса, начало отступать.
Татьяна Васильевна, наблюдавшая за мужским торгом с улыбкой сфинкса, поднялась.
— Николай, — в мягком голосе проступила сталь. — Полагаю, помощь мастеру не терпит отлагательств. К чему ждать очередного фортеля от Оболенского?
  
Она направилась к бюро из розового дерева. Серебряная чернильница, гербовая бумага, уверенный скрип пера — княгиня действовала быстро. Если слово князя было законом, то вмешательство его супруги напоминало яд.
Закончив, она присыпала чернила золотистым песком и, стряхнув его, протянула мне лист. Конверт остался открытым.
— Прочтите, мастер. Подойдет ли такой слог для защиты ваших интересов?
Почерк, острый, как стилет:
«Князь! Недавно я узнала, что у моего ювелира, месье Саламандры, есть отличный ученик. Я была удивлена тем, что у его лучшего ученика беда с матерью, что служит у вас. Фи, как это мелко — воевать с бабами и детьми из-за грошей. Недостойно истинного дворянина. Уладьте недоразумение немедленно. Мастер нужен мне спокойным и вдохновленным, а не расстроенным вашей скаредностью. Отпустите женщину, право слово. Если же ваш дом испытывает нужду в прислуге или средствах, дайте знать без стеснения — я пришлю десяток своих крепостных или покрою ваши издержки, дабы вы не позорились перед светом нуждой».
Гениальная пощечина, завернутая в бархат светского этикета. Намек на финансовую несостоятельность («пришлю крепостных», «покрою издержки») для такого гордеца и мота, как Оболенский, страшнее каторги. Отказ означал бы публичное признание себя нищим самодуром, не способным содержать штат. Смех в салонах Петербурга — худшее из наказаний. Жаль только, что сам Оболенский может воспринять это все как мою прямую вовлеченность в интригу против него лично. Но не прикажешь же княгине менять текст.
Демонстрация письма — знак особого доверия: меня делали соучастником казни.
— Это… убийственно, Ваше Сиятельство. — Я вернул лист с поклоном. — Он не посмеет отказать.
— Разделяю ваше мнение. — Холодная улыбка коснулась ее губ.
Сургуч запечатал конверт, приняв оттиск личной печати.
— Передайте ему. Лично. И уточните, что ответ я жду к ужину. Не люблю, когда мои просьбы повисают в воздухе. — Передала она служке.
Внезапно створки дверей разошлись, пропуская управляющего с бархатным свертком в руках.
— Ваше Сиятельство. Нашли.
Бархат опал, открывая старую серебряную фибулу. Потускневшую и примитивную на фоне здешней роскоши. Артефакт, с которого началась моя экспансия в этом веке. Мой первый заказ, счастливый билет.
Князь небрежно махнул рукой:
— Забирайте, мастер. Договор есть договор. Оболенский отдал ее, прикрываясь вашим именем, но для меня это хлам. Вам же — память. Пусть принесет удачу в работе над печатью.
Слово, данное старику-заказчику, сдержано. Круг замкнулся.
— Благодарю вас. Искренне. Вы дали мне больше, чем просто работу.
— Мы дали вам возможность творить, — отозвался князь.
И тут произошло неслыханное.
Кряхтя, Николай Борисович поднялся во весь рост. Следом встала княгиня.
— Мы проводим вас, мастер. До дверей залы.
Шок — единственное подходящее слово. Вельможи уровня «столпов империи» не провожают ремесленников; обычно хватает небрежного жеста лакею. Личный эскорт до дверей — грубейшее нарушение этикета, доступное лишь тем, кто этот этикет создает. Грохот падения устоев был слышен, кажется, даже замершим у стен слугам.
Мы шли к выходу втроем. Я, мещанин, попаданец с тростью в руке, шагал в одном ряду с владельцами половины России. Это аванс. Огромный кредит доверия. Меня возносили на пьедестал, чтобы потом спросить по всей строгости. Чем выше взлет, тем больнее падение.
У высоких белых створок князь остановился, протягивая руку:
— Жду эскизов, Саламандра. Не разочаруйте. Я хочу видеть, как лев скалит зубы.
— Не разочарую, Ваше Сиятельство. — Его ладонь была холодной. — Лев будет рычать.
— А я жду вестей о кухарке, — добавила княгиня, подставляя пальцы для поцелуя. — Талант мальчика нужно беречь.
— Он будет счастлив, княгиня.
Лакеи распахнули двери. Я шагнул в анфиладу, спиной чувствуя внимательные взгляды четы Юсуповых.
Обратный путь прошел как в тумане. Мраморная лестница, почтительный швейцар, сырой воздух набережной. Иван, ожидавший у кареты, выдохнул с облегчением, завидев меня живым и невредимым.
Забравшись в экипаж, я бережно прижал к груди фибулу.
Колеса застучали по мостовой. Откинувшись на спинку, я прикрыл глаза. Губы сами собой растянулись в улыбку.
Операция прошла чище, чем я рассчитывал. Гештальт с дядей Оболенского закрыт.
— Домой, Ваня! Домой! — прошептал я.
 Глава 6 
На следующий день Лука положил на стол стопку корреспонденции. Счета, приглашения, прошения — обычная рутина. Большинство сразу отправляю Варваре. Но один конверт выделялся. Поверх привычной рутины Лука водрузил конверт, требующий особого внимания. Плотная веленевая бумага, размашистый почерк и гербовая печать Оболенских, вдавленная в красный воск с яростью, способной проломить столешницу.
Князь Оболенский. Мой «первый благодетель» соизволил напомнить о себе.
Лезвие ножа поддело печать и на свет появился единственный лист.
'Григорий!
Смею выразить крайнее недоумение. Получив послание от ее сиятельства княгини Юсуповой, я, разумеется, удовлетворил столь незначительную просьбу дамы. Женщина, о которой вы так пеклись, вольна идти на все четыре стороны. Долг ей прощен, хотя Всевышний свидетель — она того не заслуживает.
Тем не менее, разочарование мое безгранично. В памяти свеж тот день, когда вы, жалкий юноша, стояли передо мной в лавке пьяницы Поликарпова. Разглядев искру, я дал вам кров, я ввел вас в свет. И такова плата? Действуя за моей спиной, вы натравливаете на меня моих же друзей, выставляя мелочным скрягой. Переманиваете слуг, будто я неспособен содержать собственный дом.
Помните, мастер: долг платежом красен. Вы взлетели высоко, однако забыли, чья рука подсадила вас в седло. Неблагодарность — грех, всегда возвращающийся сторицей'.
Лист полетел на стол. От бумаги разило уязвленным самолюбием. Поразительная наглость: человек державший меня в золотой клетке и полировавший свое состояние моим потом, теперь примеряет тогу оскорбленной добродетели.
В его картине мира, где право распоряжаться судьбами — моей, Анисьи, Прошки — выдается по факту рождения, произошел сбой. Мой маневр через Юсуповых ударил по самому больному месту — по кастовой гордыне, и этот ожог болел сильнее финансовых потерь.
«Долг платежом красен». Угроза? Или просто стравливание пара через клапан бессилия? С Оболенским расслабляться нельзя. Тщеславие — опасный катализатор, толкающий подобных людей на самые изощренные подлости.
Скрип двери прервал размышления. На пороге вырос Лука.
— Григорий Пантелеич, там к вам… женщина.
— Кто? — буркнул я, смахивая письмо в ящик стола.
— Анисьей назвалась. Мать Прохора.
Опираясь на трость, я поднялся из кресла.
— Зови.
Спустя минуту порог переступила невысокая, крепко сбитая женщина в опрятном платье и повязанном на городской манер платке. Она нервно тискала узелок с пожитками, и, хотя глаза покраснели от слез, а лицо казалось бумажно-бледным, спину она держала ровно. Вместо привычной для дворовых забитости в ней угадывался стержень который я успел оценить в ее сыне.
  
Заметив хозяина кабинета, гостья отвесила низкий, поясной поклон.
— Здравия вам, Григорий Пантелеич. Век буду Бога молить за вас.
— Встаньте, Анисья. — Жест руки пригласил ее пройти дальше. — Оставим земные поклоны для церкви.