Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ)

Выпрямившись, она торопливо отерла слезы концом платка. Крупные, рабочие руки, привыкшие к тяжелому труду, предательски дрожали.
— Простите, мастер… Не сдержалась. Думала — конец, пропала. Князь лютовал, грозился Управой, работным домом… А вчера вечером вызывает управляющий. Лица на нем нет. Швыряет расчет и цедит: «Убирайся вон, чтоб духу твоего здесь не было! Барин велел».
  
В ее взгляде читалось незамутненное благоговение.
— Выгнали в ночь, толком собраться не дали. Бежала оттуда, как из пожара. Люди шепнули, это вы… ваше слово решающее было.
— Всего лишь восстановил справедливость, — отозвался я, указывая на стул. — У Оболенского не было прав вас удерживать. — Она присела на самый краешек, готовая в любую секунду вскочить. — Значит, отпустил? Бумаги при себе?
— Все здесь, — она хлопнула по карману передника. — Договор расторгнутый. Чиста я перед ним.
Я позволил себе выдохнуть. Механизм, запущенный через Юсупову, сработал безупречно. Письмо княгини ударило по Оболенскому. Страх перед гневом влиятельного клана, способного раздавить его репутацию, перевесил.
— Отлично. Теперь главная задача — успокоить Прошку. Парень места себе не находит.
— Проша… — ее губы дрогнули. — Не обижают его?
— Его обидишь, как же… Работает, учится. Материал благодатный, парень толковый растет.
Подойдя к двери, я рявкнул в коридор:
— Лука! Прохора кликни!
В ожидании мальчишки я изучал гостью. Анисья явно переросла роль простой кухарки. В глазах, вопреки пережитому страху, светился интеллект. Такие женщины и в горящую избу входят, и коней останавливают не ради красного словца, а потому что надо. Качественная порода.
Коридор отозвался топотом. Дверь распахнулась, в кабинет, едва вписываясь в поворот, влетел Прошка. В фартуке, перемазанный сажей, с зажатым в руке молотком — видимо, выдернули прямо от верстака.
При виде матери он застыл, будто налетел на невидимую стену. Молоток с грохотом упал на пол, чудом разминувшись с ногой.
— Мама… — выдохнул он.
Анисья вскочила, раскрыв объятия.
— Сынок!
Когда они бросились друг к другу, я отвернулся к окну, деликатно изучая серый питерский двор. Сентиментальность — непозволительная роскошь для старого циника, но сцена вышла достойная. Иногда приятно побыть волшебником, даже если единственная волшебная палочка в твоем арсенале — это интриги.
За спиной слышались всхлипывания, шепот, смех сквозь слезы. Пусть наслаждаются моментом, пусть поверят, что кошмар остался в прошлом.
Оболенский писал о неблагодарности. Пусть марает бумагу сколько влезет. Моя совесть чиста. Свой долг я вернул исключительно этому мальчишке, который имел глупость в меня поверить.
Спустя минуту, мое деликатное покашливание вернуло присутствующих из эмоционального шторма в реальность. Анисья, опомнившись, выпустила сына из объятий, одернула платок и отвесила поклон — на этот раз спокойный, исполненный достоинства. Рядом, вцепившись в материнский рукав, сиял Прошка. Улыбка у парня была такой, что грозила порвать лицо по швам.
— Григорий Пантелеич! — Он шмыгнул носом, глядя на меня с щенячьей преданностью. — Я теперь… за троих пахать буду! Вы мне жизнь спасли! Да я эту диадему зубами выгрызу, если надо!
— Выгрызешь, — усмехнулся я. — Куда ты денешься. Только фасад сначала в порядок приведи. Мастеру не пристало сопли на кулак наматывать.
Дверь бесшумно отворилась, впуская Варвару Павловну. Привлеченная шумом, она, вероятно, ожидала увидеть как минимум обрушение потолка, но сцена — заплаканная женщина, светящийся подмастерье и я, философски созерцающий их, — расставила все по местам. Взгляд моей «правой руки» потеплел ровно на секунду, тут же сменившись деловым интересом. Она тихо притворила за собой створку.
— Варвара Павловна, прошу любить и жаловать, — представил я. — Это Анисья, мать нашего Прохора. Анисья, перед вами Варвара Павловна. Мой заместитель по всем вопросам и хозяйка этого дома.
Женщины скрестили взгляды. Варвара коротко кивнула, оценивая гостью.
— Прохор, — я развернулся к мальчишке. — Эмоции в сторону. Матери нужно успокоиться, а у нас дел невпроворот. Есть задача: метнись к дяде князя Оболенского. Адрес помнишь?
— Помню! — Прошка вытянулся в струнку. — Я ему записки от князя носил.
— Отлично. Передай почтение и шепни, что мастер Саламандра просит аудиенции. Добавь, что разговор пойдет о семейной реликвии. Он поймет.
— Будет сделано, Григорий Пантелеич! Одна нога здесь, другая там!
Чмокнув мать в щеку, он вылетел из кабинета с такой скоростью, будто за ним гналась стая волков.
Оставшись втроем, мы перешли к делу. Я опустился в кресло, жестом предложив дамам занять места. Анисья робко примостилась на краешке стула, Варвара же заняла привычную позицию, разложив бумаги, но держа гостью в фокусе.
— Итак, Анисья. Слезы вытерли, перейдем к конкретике. Жилищный вопрос решен?
— Решен, Григорий Пантелеич. У кумы угол на Охте есть, пустит. Не пропадем. Руки на месте, работа найдется.
— Что умеешь? — Варвара сразу взяла быка за рога, включив режим кадровика. — Исключительно по поварешкам специализируешься или способна на задачи посложнее?
Анисья расправила плечи, и в ее позе проступила профессиональная гордость.
— Не одними щами живы, сударыня. Пять лет кухню князя держала. Закупки, ледник — все на мне висело. Пока их француз-повар в запои уходил, я и меню верстала, и за челядью приглядывала, чтоб не тащили. Князь-то — мот, цифры не жалует, а управляющий там воровал как в последний раз. Если б не мой пригляд, они бы на одних рябчиках по миру пошли.
— С арифметикой как? — Варвара слегка прищурилась, повышая сложность теста.
— Грамоте обучена, счет знаю твердо. Отец дьячком служил, научил. Амбарную книгу вела справно.
Наши с Варварой взгляды пересеклись. Мысль была одна на двоих, и она мне нравилась.
— Варвара Павловна, — произнес я, постукивая пальцами по набалдашнику трости. — Помните наш разговор о поместье?
Компаньонка кивнула, не сводя глаз с Анисьи.
— Стройка почти закончилась. Скоро начнем завозить оборудование, материалы. Там будут и мастера, и, возможно, сам Кулибин заглядывать будет. Еще охрана. Народу много, хозяйство сложное. Кто-то должен держать их в узде. Кормить, обеспечивать чистоту, вести учет дров и провизии, следить, чтобы крыша не текла, а бюджет не трещал.
Я перевел взгляд на Анисью.
— Мне там нужен администратор. Интендант. Свой человек, надежный, который не продаст.
Анисья замерла. Она переводила взгляд с меня на Варвару, словно пытаясь найти подвох.
— Вы… вы мне предлагаете? — прошептала она.
— Вам. Работа ответственная, почти военная. Проживание в поместье, в моем новом доме. Комнату выделим. Жалованье… Варвара Павловна утвердит сумму, но обижены не будете. Прохор сможет навещать, когда управится с делами.
Варвара перехватила инициативу, решив дожать ситуацию:
— Послушайте, Анисья. Нам нужен проверенный человек, верный. Вы показали себя честной — раз вас долгом шантажировали, а не на краже поймали. И хребет у вас есть — ситуация не сломала. — Она подалась вперед. — Экзамен. Почем нынче пуд овса на Сенном? И как отличить свежую говядину от той, что уксусом вид поддержали?
Ответ последовал без паузы на раздумья:
— Овес кусается, по тридцать копеек просят, однако если брать оптом, возом, то и до двадцати пяти сторговать реально. А мясо… на срез смотреть надо и на жир. Желтый да крошится — корова своей смертью от старости померла. Упругий да белый — бери смело. Ну и на нюх, конечно. Уксус нос не обманет, как ни вымачивай.
  
Варвара удовлетворенно откинулась на спинку стула.
— А если мужики запьют? У нас там кузнецы, народ простой, горячий. Справитесь?
Анисья усмехнулась, показывая что ее нрав позволяет ей держать в кулаке самый буйный дом.
— У меня на кухне семеро мужиков было, и все при ножах. Ничего, ходили по струнке. Кто буянил — того скалкой вразумляла, а кто работал — тому и кусок слаще. Справлюсь.