Униженная жена генерала дракона (СИ)

Он взял мою руку, дрожащую, испачканную мукой и мёдом, расстёгнул несколько пуговиц на мундире и приложил к своему сердцу.
Под мундиром, под сталью, под шрамами сквозь тонкую сорочку я чувствовала биение его сердца.
Ровно. Сильно. И я не могла поверить, что сейчас оно бьётся для меня.
— Слышишь? — спросил Аверил, пока я кончиками пальцев ловила его пульс. — Оно не для трона. Не для короны. Не для славы. Оно — твоё. С самого того дня, когда я вытащил тебя из огня… Я искал тебя после пожара… А ты? Ты нашлась сама…
  
Я прижалась лбом к его груди.
Вдохнула запах кожи, стали и чего-то родного.
— Оставайся, — неожиданно прошептала я, и в голосе не было ни кокетства, ни страха — только мольба. — Просто… оставайся. Сегодня. Здесь. Со мной…
Генерал обнял меня крепче.
Как будто хотел впитать в себя каждую мою дрожь, каждую слезу, каждый шрам на моем сердце.
  
Глава 62
 
Его губы всё ещё касались моих, когда я поняла: я больше не боюсь.
Не боюсь его силы.
Не боюсь его тени.
Не боюсь того, что он — дракон.
Потому что в этом поцелуе не было власти.
Было доверие.
Он отстранился — совсем чуть-чуть — и посмотрел мне в глаза. В них не было торопливости, не было жара, который сжигает. Был вопрос.
«Можно?»
Я кивнула.
Не словами. Не жестом.
Просто… прижала ладонь к его щеке.
Я чувствовала внутри желание. Сильное. Жгучее. Такое, что словами не передать.
Я вспомнила, когда у меня в последний раз была близость. Вспомнила то, что было три месяца назад.
Если бы это было кино для взрослых, то его бы никто не купил, а режиссера закидали бы помидорами.
Вспомнила, как принц вошел сначала в комнату, а потом в меня. Чуть ли не с фанфарами и глашатаем: «Супружеский долг! Исполняется законным принцем и принцессой! Исключительно с целью деторождения! Тадам!». При этом выражение лица у него было: «Как видишь, меня заставили!». И после этого я чувствовала себя такой грязной, такой отвратительной, как использованная салфетка. Мне хотелось отмыться от этого и забыть навсегда.
Но тут все было иначе…
Аверил не бросил меня на кровать, как герой дешёвого романа.
Он не сорвал с меня платье, как победитель.
Он… развязал ленты фартука.
Медленно. Почти благоговейно.
Как будто каждый жест — это обещание, которое он даёт себе:
«Я не причиню тебе боли. Ни физической. Ни душевной».
И это почему-то было настолько возбуждающим, что мне казалось, я буду стонать от каждого его прикосновения.
Его пальцы касались моей кожи — не как собственника, а как того, кто впервые прикасается к чему-то хрупкому, драгоценному, что легко разбить. К сокровищу, которое он страстно желает.
Я дрожала.
Но не от страха.
От того, что наконец-то позволила себе быть женщиной.
А когда его рука легла на мою грудь, я поняла: он не хочет взять. Как победитель. Он хочет другого… Он хочет соблазнить, свести с ума, заставить забыть обо всем на свете…
А соблазнять он умел. Только в самых смелых мечтах можно представить мужчину, который вместо грубого: «Ты моя! Вот тебе доказательство „моейности“!» уже полчаса нежностью, прикосновениями и поцелуями заставлял меня то умирать в его руках, то оживать снова от прикосновения его губ к своим губам. И это он еще в штанах!
— Что ты со мной делаешь? — шептала я, чувствуя, как он прижимается ко мне телом, скользя руками по моей коже и целуя мою шею.
— Надо по-другому? — услышала я шепот. — А если я хочу именно так?
Так и хотелось сказать, что хоть я и отлично выгляжу для своих сорока с хвостиком, но я могу смело сказать мужчине, что пока у него на меня поднимается содержимое штанов, у меня на него поднимается… давление.
И только на исходе получаса этой сладкой пытки я почувствовала, что больше у меня нет сил сопротивляться. Даже морально. Не говоря уж физически.
Когда всё закончилось, он не отстранился.
Не встал.
Не сказал «это было прекрасно» и не ушёл.
Он просто обнял меня.
Прижал к себе так, будто боится, что я исчезну.
А я прижала лицо к его груди — и впервые за двадцать лет не чувствовала себя одинокой.
Он поднял мой подбородок. Заставил посмотреть.
— Я жалею только об одном, — сказал он тихо. —
Что не нашёл тебя раньше.
Я улыбнулась.
Сквозь слёзы.
Сквозь боль.
Сквозь надежду.
И в этот момент я поняла: любовь — это не когда тебя спасают.
Любовь — это когда тебя видят.
Целой. Сломанной. Настоящей.
И всё равно остаются.
Он уснул первым — с рукой, обвившей мою талию. А я лежала, глядя в темноту, и думала: «Может, не все драконы сжигают… Некоторые — учат нас дышать».
  
Глава 63
 
Утро пришло тихо — не с пением птиц и не с золотым сиянием, а с прохладной дымкой и мягким шорохом листьев возле фургона. Воздух был свеж, как выстиранное бельё, и пах осенью — чуть горькой, чуть сладкой, как память о том, что уже не вернётся.
Генерал проснулся первым. Я почувствовала это до того, как открыла глаза: лёгкое движение одеяла, тёплое дыхание у виска, рука, что всё ещё лежала на моей талии, будто боялась, что я исчезну, едва он отпустит.
— Надеюсь, ты не собираешься сбежать? — спросил он тихо, почти шёпотом.
Я не ответила сразу. Вместо этого повернулась к нему лицом, запоминая каждую черту: шрам над бровью, тень усталости под глазами, лёгкую щетину на подбородке. Он выглядел не как генерал, не как дракон, а как человек, который позволил себе быть уязвимым — хоть на миг.
— От тебя? — усмехнулась я. — Нет… Просто в город съезжу… И всё… Надо муки купить, яиц и так, по мелочи…
Мы молчали, пока солнце не коснулось края фургона. Потом он встал, натянул мундир, поправил плащ — тот самый, что я всё ещё хранила под подушкой, как талисман.
— Ты вернешься? — сказал он уже у двери. — Солдаты уже спрашивают, будет ли «блин-сюрприз» с яблоками.
— Обязательно, — соврала я.
Честно сказать, я еще ничего не решила. Но теперь я грустила по тем беззаботным дням, с которых началась моя свобода. Столько планов, столько идей, столько вдохновения! И никаких нервов.
А я ведь знала, что со мной будет, когда меня найдут.
Ничего хорошего!
Сначала со мной мило побеседуют, чтобы узнать, беременна я или нет. Как только придворный маг скажет, что я не беременна, мне предложат кружечку чая. Ее поставят на стол, закроют дверь и приставят стражу. И дверь не откроется, пока не послышатся предсмертные стоны и крики. Потом всё спишут на слабое здоровье, объявят торжественную панихиду и выделят место в уголке фамильного склепа. Улицы будут посыпать лепестками роз, меня покатают по городу, чтобы каждый горожанин лично смог проститься со мной. И наконец-то отвезут в фамильную усыпальницу, где, пока я смотрела на кружку и вспоминала лучшие моменты своей жизни, зная, что в кружке — яд, усердный резчик уже вырезал даты моей скромной жизни.
Бррр!
Не стоит думать об этом! Особенно, в такой чудесный день!
Генерал поцелвал меня на прощание и ушёл. Я смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в утреннем тумане. И только тогда позволила себе выдохнуть.
Но покой длился недолго.
К полудню дорога загудела — не солдатскими шагами, не крестьянскими телегами, а тяжёлым, мерным стуком копыт. Я выглянула из-за дерева, и сердце замерло.
Белая карета с позолотой остановилась точно там, где стояла в прошлый раз. Там, где король впервые заговорил о слухе. Там, где я впервые поняла: моя месть работает.
Лакей распахнул дверцу. Король вышел один. Без свиты. Без охраны. Только в чёрном плаще траура и с лицом, иссечённым тревогой.
  
— Генерал! — его голос был твёрд, но в нём слышалась усталость. — Я требую, чтобы вы немедленно начали поиски!
Генерал, стоявший у ворот гарнизона, не двинулся.
— Поиски кого, ваше величество?