Гарем на шагоходе. Том 12 (СИ)
— Молодец, Ростик, — он улыбнулся, и от этой улыбки у меня защемило в груди. — Для первого раза отлично. Из тебя выйдет хороший наездник.
А затем он сделал то, что я запомнил на всю жизнь. Он снял с головы свою шляпу — старую, потрёпанную, чёрную ковбойскую шляпу, которую почти никогда не снимал. И надел её мне на голову. Она оказалась мне неимоверно велика, съехала на самые уши, и мир погрузился в тёплый полумрак. Но я чувствовал её запах. Запах степной пыли, солнца и отцовского пота.
— Вот так, — сказал отец. — Теперь ты настоящий ковбой.
Я стоял в полумраке конюшни и невольно коснулся полей своей шляпы. Она была на месте, как всегда. Она не слетела в процессе всех безумных скачков сквозь время. Она прошла вместе со мной через путешествие длинной в двенадцать тысяч лет.
КАПИТАН, У ВАС НАБЛЮДАЕТСЯ РЕЗКОЕ ПОВЫШЕНИЕ УРОВНЯ КОРТИЗОЛА И ОКСИТОЦИНА. ЧАСТОТА СЕРДЕЧНЫХ СОКРАЩЕНИЙ УВЕЛИЧИЛАСЬ НА 34%. ДИАГНОЗ: ОСТРЫЙ ПРИСТУП НОСТАЛЬГИИ, ОСЛОЖНЁННЫЙ СЕНТИМЕНТАЛЬНОСТЬЮ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИЗБЕГАТЬ ПРОСМОТРА СЕМЕЙНЫХ ФОТОАЛЬБОМОВ И МЕЛОДРАМ.
«Заткнись», — велел я мысленно. Я смотрел, как отец снимает меня с лошади, как ставит на землю. Смотрел на его лицо. Обветренное, с сеточкой морщинок у глаз, но такое доброе. Такое живое.
В этот момент дверь нашего дома скрипнула. На крыльцо вышла женщина. Моя мама. В простом ситцевом платье, с распущенными по плечам светлыми волосами. Она вытерла руки о фартук и улыбнулась так, как умела улыбаться только она.
— Мальчики! — её голос разлетелся по двору. — Завтракать! Оладьи стынут!
— Идём, идём, родная! — крикнул в ответ отец. — Сейчас, только коня в порядок приведём!
Они направились к конюшне. Прямо сюда.
А ведь у меня нет воспоминаний о странном мужике в чёрном пончо и с металлической рукой, который пробрался к нам на конюшню. Вот и не должно появиться. Я метнулся вглубь, в самую тень, за высокую перегородку, где хранился овёс и запасная сбруя. Вжался в угол, подтянув плащ, чтобы край не высовывался.
Ворота со скрипом отворились, впуская сноп яркого света и двух людей с конём.
И тут началось.
Стоило Грому переступить порог, как он захрапел. Жеребец прянул ушами, его ноздри раздулись, втягивая воздух. Он упёрся ногами, отказываясь идти дальше, и тревожно заржал. Другие лошади в денниках — рыжая кобыла Зорька и старый мерин Буян — тоже забеспокоились, начали бить копытами в стены.
Они почуяли меня. Хищника. Пришлось снова успокоить этих двоих и коснуться разума Грома, внушая, что всё хорошо, и я друг.
— Тише, тише, дурачок, — отец натянул повод, успокаивая коня. — Ты чего? Змея, что ли?
Он внимательно оглядел полумрак конюшни. Его взгляд, цепкий взгляд военного, скользнул по углам. На секунду он задержался на том месте, где я прятался. Я перестал дышать.
— Пап, он чего боится? — спросил Ростик, прижимаясь к отцовской ноге.
— Не знаю. Может, крыса пробежала, а может, чует грозу, — отец похлопал жеребца по шее. — Ладно, давай работать. Вставай слева.
Отец привязал Грома к кольцу в стене и начал урок. Я наблюдал за ними сквозь щель между досками, чувствуя себя призраком.
— Сначала подпруга, — наставлял отец, беря маленькую руку сына в свою и направляя её. — Смотри. Отстёгиваем пряжку. Раз. Плавно отпускаем. Не бросай, чтобы пряжка по ногам не ударила. Теперь с другой стороны.
Я видел, как мои пальцы неумело, но старательно возятся с жёсткой кожей ремней.
— Теперь стремена, — продолжал отец. — Подтяни их вверх по путлищу и закрепи. Вот так. Чтобы, когда седло снимаешь, они коня по бокам не били. Понял?
— Понял! — пискнул Ростик.
— А теперь, уздечка. Это важнее седла. Пока голова не свободна, его не снимают. Аккуратно стягиваем капсюль через уши… Без резких движений, Гром ещё на взводе. Теперь расстёгиваем подбородный ремень.
Конь ещё немного косился в мою сторону, его кожа дёргалась, он переступал с ноги на ногу.
— Тихо, брат, тихо, — шептал отец, успокаивая животное. — Дай трензель. Вот так. Выплюнь железку. Молодец.
Он снял уздечку, и Гром, фыркая, тряхнул головой, наслаждаясь свободой. Отец быстро накинул на шею коня лёгкий недоуздок с цепью и привязал его к кольцу.
— Теперь можно снимать седло. Оно тяжёлое, я сам. А ну, отойди.
Отец легко, одним движением подхватил седло и водрузил его на деревянный козёл рядом. Конь облегчённо вздохнул, шкура на его спине мелко подрагивала.
— А теперь потник. Снимай его и хорошенько встряхни.
Маленький я, встав на цыпочки, стянул пропитанное потом войлочное покрывало и отряхнул его. Запах горячей лошади ударил сильнее. На боках темнели влажные пятна пота, следы от подпруги и крыльев седла.
— Видишь? — отец провёл ладонью по мокрой спине коня. — Шерсть нужно будет просушить и почистить скребницей. Но сначала угощение. Чтобы он запомнил, что работа закончена хорошо.
Ростик полез в карман штанов. Достал оттуда потемневшие, нагретые теплом тела кусочки яблока.
— На, Гром!
— Стоп! — отец перехватил детскую руку. — Сколько раз говорить? Пальцы!
— Плоско… — виновато буркнул мелкий.
— Ладонь должна быть как доска. Плоская. И пальцы вместе. Иначе он не нарочно, но откусит тебе палец вместе с яблоком. Понял?
Я смотрел, как малолетний я вытягивает ладонь, напрягая пальцы так, что они белеют. Огромная бархатная морда потянулась к руке. Тёплые, мягкие губы аккуратно, щекотно подобрали угощение. Хруст, чавканье.
— Молодец, — отец взъерошил волосы сына. Шляпа, которая всё ещё была на мне, съехала набок. — Ладно, ковбой. Пора красоту наводить. Дай-ка сюда скребницу.
Ростик взял с полки железную пластину с зубчатым краем. Рука отца снова легла поверх его ладони.
— Скребницей работаем аккуратно, чтобы снять размазанный пот. Движения короткие, против шерсти. Видишь, как она собирается? А потом уже мягкой щёткой по шерсти пыль снимем и лоск наведём.
Мокрая шерсть на боках Грома посветлела под уверенными, скребущими движениями. Конь зажмурился, наслаждаясь массажем. Потом взяли щётку с длинной щетиной, прошлись ею по всему корпусу, от холки до крупа, уже строго по направлению шерсти. Пыль и отпавшие волоски завились в лучах солнца из щелей.
— Теперь ноги. Обходи сзади осторожно, чтобы не лягнул. Сперва проведи рукой.
Маленький я скользнул ладонью по гладкой щётке ноги, а отец провёл по ней скребком, снимая комья засохшей грязи.
— Всё. Теперь в денник, на отдых. Стой, не просто так! Отстегни цепь недоуздка от кольца, дай слабину… Вот так. Теперь веди его, но не заходи в денник, оставайся рядом, сбоку.
Он передал Ростику конец верёвки недоуздка и, придерживая за повод, повёл Грома к раскрытым воротам денника. Жеребец, уже умиротворённый и высушенный, послушно зашагал за ним, лишь на пороге вновь на секунду задержался, фыркнув в сторону моего укрытия. Но тепло человеческих рук оказались сильнее тревоги.
Отец снял недоуздок уже внутри денника, ловко просунув руку между ушей, и вышел, защёлкнув нижнюю задвижку. Гром сунул морду в охапку свежего сена, и тихий хруст наполнил конюшню миром и покоем. Отец в последний раз окинул взглядом тёмные углы конюшни. Какое-то шестое чувство не давало ему покоя, но крик мамы «Оладьи уже каменные!» заставил его отбросить подозрения.
— Пошли, ковбой, — бросил он сыну.
Они вышли из конюшни, взявшись за руки. Светлый прямоугольник ворот медленно уменьшался, пока отец не прикрыл створку, оставив лишь узкую полосу света.
Я остался один в полумраке, среди запаха сена и лошадей.
Медленно выдохнул. Гром в соседнем стойле перестал жевать и снова уставился в мою сторону, тревожно всхрапывая.
— Тихо, приятель, — прошептал я едва слышно. — Я уже ухожу. Береги их. Пока можешь.
Стремясь поймать последний луч этого счастья, я снова подошёл к стене и выглянул в щель. Они пошли к дому. Отец нёс на руках смеющегося мальчишку в огромной шляпе. Мама с крыльца смотрела на них с любовью и нежностью. Идеальная картина. Пастораль. Маленький, уютный, счастливый мир, который очень скоро будет разрушен.