Гарем на шагоходе. Том 12 (СИ)

Через несколько месяцев начнётся война. Первая Межконтинентальная. Отец, бывший офицер, вернётся на службу. Он уйдёт, поцеловав на прощание маму и меня. И больше не вернётся. Пропадёт без вести где-то в огне последних, самых страшных сражений.
Мама будет ждать его до последнего. Она в одиночку поднимет меня, работая за троих и временами принимая помощь от бывших сослуживцев отца. И умрёт от болезни, когда мне будет семнадцать, а я останусь совсем один.
  
Этот солнечный, счастливый день — один из последних. Это затишье перед бурей. Смех и тепло очень скоро сменятся слезами.
Я стоял в тёмной конюшне, как призрак из будущего, и смотрел на своё прошлое. На своё украденное счастье. И во мне не было ярости за утрату. Только тихая, бездонная, вселенская грусть.
Я мог бы выбежать прямо сейчас.
Обнять их. Предупредить.
Изменить всё.
Но не стал.
Эффект бабочки. Я убью одного дромеозавра — и, может быть, в будущем отменят кофе с коньяком. Я спасу своего отца — и, может быть, Волк-117 не появится никогда. Потому что маленький Ростик вырастет счастливее, чем должен. Не останется один. Не пойдёт в армию. Не получит смертельные ранения, из-за которых ему вколют первую дозу «Регенериса». Он не станет суперсолдатом. Не сдаст кровь, которую заморозят в исследовательских целях, чтобы позже оценить количество спонтанных мутаций у подопытного.
Этой крови не будет в генетическом банке, который получит Сопротивление в далёком будущем. И клонированные бойцы серии «Волк» никогда не отправятся громить армады Кощея.
А ведь одни из них — тот, кто должен добыть гиперкуб и погибнуть во взрыве космического истребителя.
Тот, кто должен оживить избушку на ржавых ножках и собрать безумный экипаж.
Тот, кто должен спасти девчонок, которые доверились ему.
Тот, кто должен остановить Кощея.
Моя личная трагедия — это цена за их жизни. И я готов её заплатить.
Я отвернулся от щели между досок. Больше не мог на это смотреть.
Зато понял, что мне отчаянно нужно выпить. Немедленно.
Выбрался из конюшни, тихо притворив ворота точно так, как оставил отец. И начал пробираться через двор. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулкими ударами в висках. Мне казалось, что каждый мой шаг по утоптанной земле гремит, как поступь «Кинг-Конга», хотя на деле я двигался бесшумно.
Скользнул за угол дома. Прижался спиной к шершавым, нагретым солнцем доскам, выкрашенным в светлый цвет. Пробираясь мимо окна кухни, услышал смех. Тот самый, звонкий и беззаботный, каким я смеялся только в эти годы. Маленький Ростик что-то увлечённо рассказывал, захлёбываясь от восторга, а отец отвечал своим баритоном.
Стиснув зубы, я заставил себя не заглядывать в окно и не прислушиваться. Просто нырнул в высокие заросли кукурузы. Жёсткие листья хлестали по лицу, по плащу, по бионической руке, словно пытаясь остановить, задержать, заставить вернуться. Но я летел вперёд. Через поле, к дальнему плетню, за которым начиналась степь.
Только перемахнув через ограду и оказавшись на пыльной просёлочной дороге, я позволил себе выдохнуть.
Воздух здесь, в степи, был особенным. Горячим, сухим, настоянным на полыни и чабреце. Он драл горло, но этот вкус был слаще любого изысканного вина корпоратов. Над головой, в бескрайнем, выцветшем от зноя небе, заливались песнями жаворонки. А где-то в траве трещали цикады, создавая тот самый фон, на котором прошло всё моё взросление.
КАПИТАН, Я ФИКСИРУЮ КРИТИЧЕСКОЕ ОТКЛОНЕНИЕ ОТ МАРШРУТА. НАША ЦЕЛЬ — БУДУЩЕЕ. А ВЫ НАПРАВЛЯЕТЕСЬ НА ЮГО-ВОСТОК, В СТОРОНУ ПОСЁЛКА «ЗАРЯ-2».
— Там есть бар, — буркнул я, поправляя шляпу.
БАР? КАПИТАН, ВЫ СЕРЬЁЗНО? МЫ ЗАПОЛУЧИЛИ ЭНЕРГИЮ АННИГИЛЯЦИОННОГО ЯДРА, У НАС ЕСТЬ ГИПЕРКУБ И ИНСТРУКЦИЯ ПО ЕГО ПРИМЕНЕНИЮ. Я УЖЕ СОСТАВИЛ НОВЫЙ АЛГОРИТМ. МЫ МОЖЕМ ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ ЧЕРЕЗ ТРИ СЕКУНДЫ. А ВЫ ХОТИТЕ… НАПИТЬСЯ⁈
— Не «напиться», а провести тактическую дефрагментацию нейронных связей с помощью этилового спирта, — огрызнулся я, шагая по колее. Пыль взлетала маленькими облачками из-под моих ботинок. — К тому же, ты всё равно снова промахнёшься. Ты всегда однофигственно промахиваешься, хотя заверяешь, что вот на этот раз мы точно отправимся в правильную точку. Так что мы идём в бар. Мне нужно пять минут. Или полчаса. Или пока не пройдёт дрожь внутри.
ЭТО НЕРАЦИОНАЛЬНО. ЭТО БЕЗОТВЕТСТВЕННО! ИЗ ВСЕХ ТОЧЕК, ГДЕ МЫ ПОБЫВАЛИ, ЭТА — САМАЯ ОПАСНАЯ В ПЛАНЕ ПАРАДОКСОВ! ЭТО ВАШЕ СОБСТВЕННОЕ ПРОШЛОЕ!!!
— Слушай, калькулятор, — я остановился и посмотрел в пустоту перед собой, где висел интерфейс чипа. — Мне всё равно, понимаешь? У меня отгул. Спасать мир буду потом. Тем более, что Магнус ещё даже не родился. Куда спешить?
ВЫ НАРУШАЕТЕ ПРИЧИННО-СЛЕДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ! КАЖДАЯ МИНУТА ВАШЕГО ПРЕБЫВАНИЯ ЗДЕСЬ УВЕЛИЧИВАЕТ РИСК НЕПОПРАВИМЫХ ИЗМЕНЕНИЙ!
— Плевать, — отрезал я и двинулся дальше. — Я только что видел себя. Мелкого, счастливого и не знающего, что скоро батя уйдёт на фронт и сгинет в мясорубке под Грозовым Хребтом. Я видел маму, которая ещё не кашляет кровью. Ты хоть понимаешь, жестянка ты бездушная, что у меня сейчас внутри творится? Если я не залью этот пожар вискарём, то вернусь на ферму и всё испорчу. Я расскажу им всё. Я спасу их. И тогда всему конец. Нашему будущему, моему экипажу… всему.
Чип замолчал. Тишина длилась секунд десять. Только ветер свистел в ушах.
ЛАДНО. АРГУМЕНТ ПРИНЯТ. ПСИХОЭМОЦИОНАЛЬНАЯ СТАБИЛЬНОСТЬ НОСИТЕЛЯ ПРИОРИТЕТНА. НО ТОЛЬКО ОДНА БУТЫЛКА. И НИКАКИХ ДРАК С МЕСТНЫМИ. ЕСЛИ ВЫ СЛУЧАЙНО УБЬЁТЕ СВОЕГО БУДУЩЕГО УЧИТЕЛЯ ФИЗКУЛЬТУРЫ, Я ЗА СЕБЯ НЕ РУЧАЮСЬ.
— Договорились. Физрук живёт. Пока.
Вдали показались строения. Покосившиеся заборы, шиферные крыши, антенны-тарелки, ловящие сигналы имперских спутников. Мимо меня с гиканьем пронеслись трое пацанов на велосипедах с облупившейся краской.
— С дороги, дядя! — крикнул один из них, вихрастый, с разбитой коленкой.
Я отшагнул на обочину. Они пролетели мимо, оставив шлейф пыли. Я смотрел им вслед, и сердце снова кольнуло. Тот, что кричал… это же Санька. Мой школьный друг. Он погибнет в двадцать лет, во время своего первого боя с конфедератами. А второй, толстяк на трёхколёсном велике — это Жека. Он станет отличным механиком, но сопьётся и замёрзнет в сугробе во время полярного рейда.
— Гоняйте, пацаны, — прошептал я. — Пока можете.
— Эй! Ты! — раздался сбоку скрипучий голос.
Я обернулся. У калитки одного из домов стоял дед. Сухой, как жердь, с седой бородой и дробовиком в руках. Дядя Витя. Местный параноик и, по совместительству, лучший самогонщик в округе. Он щурился, глядя на меня единственным глазом.
— Ты чьих будешь, бродяга? — прошамкал он, направляя ствол мне в живот. — Я тебя тута не видел. А ну проваливай! Ходют тут всякие, а потом куры пропадают!
В любой другой ситуации я бы съязвил. Или выбил дробовик из рук быстрее, чем противник успеет моргнуть. Но сейчас… Сейчас я просто приподнял шляпу.
— Прохожу мимо, отец, — сказал я спокойно. — Ищу, где горло промочить.
— Иди, иди! — каркнул дед, не опуская оружия. — В «Ржавой Подкове» таких любят. Там всё отребье собирается!
Я усмехнулся и пошёл дальше. Старый хрыч. Всегда был говнюком и останется им до самого инсульта. Приятно знать, что есть в мире константы.
«Ржавая Подкова» выглядела именно так, как я её запомнил. Приземистое здание, ничего примечательного. Над входом мигала вывеска, в которой не хватало половины букв: «…ЖА…Я…ДК…ВА».
  
Возле входа были припаркованы пара старых вездеходов и одна кляча, флегматично жевавшая овёс. Я толкнул распашные дверки. Петли жалобно скрипнули.
Внутри царил полумрак, разбавленный сигаретным дымом и светом старого телевизора, на котором крутили чемпионат по боксу. Пахло дешёвым пивом, жареным мясом и машинным маслом.
Разговоры смолкли. Десятки пар глаз уставились на меня. Фермеры, работяги с зернового элеватора, пара залётных геологов. Они оценивали: чужак, опасный, вооружённый. Кобуру я прикрыл плащом, но мой вид говорил сам за себя.