Последний завет

— Спасибо.
— Не за что. Признаюсь честно, в какой-то момент я не смог отказать себе в удовольствии понаблюдать за вами в щелку.
— А вы наглец.
— Очень эротично звучит из ваших уст. Обожаю ирландский акцент.
— До свидания.
— Хотя с удивлением отмечаю, что сексуальности в вас заметно поубавилось в сравнении с прошлыми временами. Я до сих пор не могу забыть вашу знаменитую челку, падавшую на самые глаза… и как вы отводили ее рукой… Где это все? Влияние Эдварда?
— Дверь вон там.
— Спасибо, я вижу. У меня прекрасное зрение. Я уйду, но сначала позвольте мне выступить с небольшим предложением. Обещаю, что после года такой жизни оно покажется вам заманчивым.
Вот оно… Вот зачем он пришел…
— О, кажется, вы не так меня поняли! Я вовсе не собираюсь претендовать на лавры вашего жениха. А впрочем, если Эдвард вам когда-нибудь надоест, почту за честь…
— Я звоню в полицию.
Она двинулась к телефону.
— Нет, милая, вы не станете звонить в полицию. И мы оба знаем почему.
Ее рука, уже нависшая над аппаратом, дрогнула и замерла. На что он намекает? На ту ее «большую ошибку»? А что, вполне… Достаточно сказать всего несколько слов репортеру «Вашингтон пост» или даже разместить короткую информацию в Интернете — и горькая правда, в которую сейчас посвящено всего несколько человек на Земле, станет известна каждому. И что тогда? Репутация коту под хвост, настоящая политическая казнь…
— Что вы хотите? — почти шепотом спросила она.
— Я хочу, чтобы вы прервали свой заслуженный отдых.
— Нет.
— Не торопитесь. Первое правило любых переговоров: сначала выслушай оппонента.
— Мы не на переговорах. Я прошу вас уйти.
— Люди, которые отправили меня сюда, не поймут этого.
— А кто именно отправил вас сюда? Правительство Соединенных Штатов? Знаете, это довольно туманная формулировка.
— Скажем так, меня отправили сюда сильные мира сего. Самые сильные мира сего. Неужели вам не льстит их внимание, мисс Костелло?
— Передайте им, что льстит. Но мой ответ — нет.
— Вам даже не интересно просто узнать, в чем дело?
— Абсолютно. С той жизнью и с той работой покончено. Отныне я специалист по поссорившимся супругам. И ни на что иное не претендую. Поэтому прошу. — Она кивнула ему на дверь.
— Вы здорово изменились, Мэгги. Но даже самый последний специалист по поссорившимся супругам, если только он не глухой и не слепой, не может не знать о том, что сейчас происходит на Ближнем Востоке и конкретно в Иерусалиме. И вы прекрасно знаете, Мэгги. Впервые за многие десятилетия мы вот настолько приблизились к достижению мира, понимаете? Вот настолько! — Он почти сомкнул подушечки большого и указательного пальцев. — Никогда еще эта земля не была так близка к избавлению от насилия!
Мэгги старательно демонстрировала свое равнодушие.
— И вы также отлично знаете, что случилось вчера вечером. Покушение на жизнь израильского премьера. Или инсценировка покушения. Или то, что очень сильно смахивало на инсценировку. Кончилось все тем, что охрана застрелила одного из влиятельных представителей оппозиции, выступавшего против мирного процесса. Вы понимаете, чем это пахнет?
— Я жду, когда вы уйдете.
— Мы не можем сейчас плюнуть и все бросить. Ставки слишком высоки. Бог знает, когда еще нам удастся посадить евреев и арабов за стол переговоров. Мы не можем позволить, чтобы это досадное происшествие спустило в канализацию усилия десятков и сотен людей и надежды миллионов! У нас возникла тяжелая ситуация. Нам необходимо ее разрешить. Нам нужна «открывашка». Вы нужны нам, Мэгги! Я знаю, у вас все получится. Вы только представьте, что мы вам предлагаем! Заключить мир на Ближнем Востоке, черт возьми! Такой шанс у профессионала выпадает только раз в жизни, понимаете? Только раз! Считайте это суперфиналом мирового первенства!
— Я равнодушна к спорту.
Он несколько секунд молча смотрел на нее, а потом в глазах его будто что-то переключилось и он заговорил уже другим тоном. «Сменил тактику…» — машинально отметила про себя Мэгги.
— Мэгги, вы переговорщик от Бога. Это ваше призвание. Вы рождены были для того, чтобы разгонять бури и даровать людям покой. Вы — одна из лучших в своем деле. И я знаю, что вы горячо любите свою работу. Я дарю вам бриллиантовый шанс вернуться к тому, что вы любите больше всего и умеете лучше других.
  
Мэгги вспомнила кадры, виденные сегодня утром по телевизору. И поймала себя на чувстве… зависти. Она завидовала тем, кто организовал эти переговоры в Иерусалиме, кто подготовил их и теперь работал на них. Этим людям есть чем гордиться. Они выполняют грандиозную задачу, и у них пока получается. Это очень хитрая, тяжелейшая работа, требующая истинного искусства. Так умелый рыбак вываживает крупную рыбку, точно зная, когда нужно дернуть, а когда ослабить, до какой степени его удочка может гнуться и когда она может переломиться… Воистину искусство.
Бонхэм, довольный тем, что увидел на ее лице, хмыкнул.
— Знаю, вас мучает ностальгия. Мое предложение — это именно то, чего вам так сильно недостает сейчас… в вашей новой, замечательной жизни. Нет, никто не спорит, мирить родственников, которые готовы задушить друг друга, — это тоже достойный труд. Требует внимания и сноровки. Но что это в сравнении с тем, что предлагаю я? Что это в сравнении с тем, что было у вас в Дейтоне, Женеве и Белграде? А ведь вы лучше меня знаете, что на разрешении семейных конфликтов вы никогда даже близко не испытаете эмоций, сравнимых с теми! Ну, я не прав, скажете?
Мэгги едва удержалась от того, чтобы не согласиться с ним. Он говорил с ней правильными словами. Именно теми, которые могли иметь эффект. Насупившись, Мэгги отошла к окну.
— Вы равнодушны к спорту, но это не спорт. Вы цените адреналин, вы честолюбивы, но в конечном итоге не это вами движет. Это мне тоже известно. Главное — мир. Вот единственная и великая цель, ради которой стоит пахать, отдавая всего себя. Таких, как вы, немного. К счастью, вы одна из лучших. Вы способны даровать этой земле мир. И вы лучше меня знаете, что с ней будет в противном случае.
«Да, черт возьми, в противном случае будет еще одна „большая ошибка“…»
— Трудно найти цель более достойную, чем эта, Мэгги. Тысячи и тысячи израильтян и палестинцев погибли за годы противостояния. Мы отлично знаем из истории, что вырезались целые деревни, велись кровопролитные войны… И мы свидетели этой бойни с самого нашего рождения. И родители наши тоже. Если сейчас нас постигнет неудача, наши дети будут свидетелями бойни, и дети наших детей… Через тридцать, через пятьдесят лет можно будет включить телевизор и увидеть то же самое, что мы видим сейчас, — трупы палестинских детей на игровых площадках и разорванные в клочья взрывчаткой тела евреев в городских летних кафе.
— Вы в самом деле думаете, что вам по силам положить этому конец?
— Мне? О нет. Вам — пожалуй.
— Не верю я больше этим сказочкам.
— Да бросьте. Вы не могли всего за год растерять былую уверенность.
— Только не думайте, будто я забыла о том, что на свете продолжают погибать люди. Я не слепая и не глухая. И отлично знаю, как вся наша несчастная планета по-прежнему содрогается от насилия и истекает кровью. Но я наконец-то поняла, что не в силах ничего с этим поделать. А тогда какой смысл ввязываться?
— Вы утратили веру в себя, но это поправимо. Главное, что в вас верит Белый дом.
— Вот пусть Белый дом и займется решением проблем.
Бонхэм откинулся на спинку диванчика, пристально разглядывая — будто добычу — свою собеседницу. После довольно долгой паузы он небрежно бросил:
— Это все из-за того… э-э… случая, не так ли?
Мэгги вперила яростный взгляд в окно, сдерживая слезы.
— Послушайте, Мэгги. Я знаю, что тогда стряслось. Вы… как бы это сказать помягче, наломали дров. Но тот случай был единичным в вашем до того абсолютно безупречном послужном списке. А кто прошлое помянет, тому сами знаете… Вы вынесли себе приговор и уже отмотали срок. Во всяком случае, так полагают в Белом доме. Кому будет польза от того, что вы останетесь в этой добровольной ссылке навечно? А как же люди, чьи жизни вы могли бы спасти? Мэгги, я вам серьезно и со всей ответственностью заявляю: пора возвращаться на боевой пост.