Последний завет

— Вы хотите сказать, что я… прощена?
— Я сказал, что пора возвращаться. Но если вам так уж хочется это услышать — да, вы прощены.
Мэгги оглянулась на него:
— А если я сама себя не простила?
— Не переживайте. Грехи хороши тем, что искупаются. Считайте это вашим лучшим шансом.
— Не все так просто…
— Верно. Вы не вернете жизнь тем людям, которые тогда погибли. При всем желании. Они погибли из-за вас. И вы будете помнить об этом. Но есть люди, которых еще только ждет печальная участь. Они приговорены. Но вы способны отменить приговор. Разве это не достойный повод для того, чтобы вернуться к работе? Разве вы сможете в такой ситуации умыть руки и отвернуться?
Мэгги вдруг вспомнила, что обещала Эдварду больше не лезть в «горячие точки». Ей захотелось сказать это, но она промолчала.
— Вам выбирать, Мэгги. Если вас действительно ничто больше не волнует, кроме вашей новой жизни и отношений…
«Поганец… он ведь слышал, как мы ссорились с Эдвардом в кухне».
— …тогда, конечно, я ничего не могу поделать. Но если вы по-настоящему соскучились по работе, если не можете равнодушно наблюдать за тем, как два народа изничтожают друг друга, если хотите помешать им это делать — у вас есть такая возможность.
— Скажите… — Ей вдруг пришла в голову одна мысль. — А почему вы сразу заявились ко мне домой? Зачем изображали из себя моего клиента?
— Я разве изображал?
— Ну хорошо, допустим. Но все равно…
— Сначала я пытался звонить, но вы не отвечали на звонки, хотя, если мне не изменяет память, я оставил на вашем автоответчике три почти идентичных сообщения.
— Вы звонили?
— Да, вчера.
— Это довольно странно…
Мэгги готова была поклясться, что сегодня утром на автоответчике не было ни одного сообщения.
— Мне кажется, я понимаю. Возможно, кто-то проверил телефон до вас. И решил… не беспокоить вас по пустякам.
«Эдвард!»
Джуд вдруг поднялся и кивнул на журнальный столик, где оставил большой коричневый конверт:
— Билеты и материалы по делу. Рейс до Тель-Авива — через несколько часов. Вам выбирать, Мэгги. Счастливо.
  
ГЛАВА 4
 
 Иерусалим, суббота, 23:10 
Совещания среди ночи не были редкостью для этого кабинета. Бен-Гурион вершил здесь судьбы страны в пятидесятых, Голда Мейр — спустя два десятка лет. Особенно памятными были ночные посиделки после египетской агрессии в «Судный день» в 1973 году. Современники утверждали, что Голда вообще не любила спать. Эта небольшая комната, в которой доминировало кресло с высокой спинкой — трон премьера, — могла бы многое порассказать! Письменный стол, два угловых дивана для ближайших сподвижников главы государства — вся обстановка располагала к длительным разговорам при закрытых дверях. Ицхак Рабин предпочитал одиночество, но и он часто оставался в этом кабинете на ночь. На столе до сих пор красовалась его чернильница. Он чуть не каждый день лично писал письма родителям своих погибших солдат, изводя на это литры чернил и килограммы бумаги.
Вместе с Рабином из этого кабинета исчезли и пепельницы. Новый премьер не страдал от табачной зависимости, но у него была своя коронная прихоть — он грыз семечки. Обыкновенные семечки, без каковых не представляют себе жизни водители-дальнобойщики и рыночные торговцы.
Премьер кивнул руководителю службы безопасности «Шин-Бет», давая ему слово.
— Господин премьер-министр, убитым был хорошо всем известный Шимон Гутман. Писатель, ученый, активист праворадикального движения, наконец, просто семидесятилетний старик. Предварительная информация о том, что он был вооружен, не подтверждается. Никакого оружия с собой у него не было. Причина смерти — выстрел в голову. Хватило одной пули.
Премьер поморщился и щелкнул очередной семечкой.
— Как известно, в момент наступления смерти Шимон Гутман сжимал в руке записку, адресованную, очевидно, вам. Наши эксперты просят день-другой на то, чтобы узнать, что в ней было написано, — она вся забрызгана кровью и серым веществом…
Премьер-министр жестом приказал ему замолчать. Глава «Шин-Бет» прервал чтение своего конспекта. Заместитель премьера сосредоточенно разглядывал носки своих ботинок. Министры обороны и иностранных дел настороженно приглядывались к своему патрону, пытаясь угадать его реакцию на услышанное. Высказываться лично никто из них не хотел. Во всяком случае, первым.
  
Советник премьера Амир Таль — самый молодой из присутствующих — воспользовался заминкой и вышел вперед.
— Первое, что нас должно сейчас волновать, — это возможные политические последствия случившегося. На нас спустят всех собак… — Он запнулся, натолкнувшись на суровый взгляд премьера. — То есть я хотел сказать, нас подвергнут нещадной критике за досадную ошибку. Ведь фактически был застрелен не злоумышленник, а невинный человек. Мы должны ждать скандала в связи с этим. Было бы смешно надеяться на то, что его не будет. Но это все, я бы сказал, не самое главное. Главное — наши мирные переговоры. Предвижу, что гибель Гутмана станет фактором, который окажет на них серьезное влияние. Правые уже беснуются, провозгласив Гутмана свои первым «мучеником». Они и слышать не хотят о том, что произошло недоразумение. В конце концов, Гутман и правда был одним из самых жестких и последовательных наших оппонентов. Он гнул свою линию еще со времен Осло и Кэмп-Дэвида. Вы слышали, что всего час назад сказал в своем телеинтервью Аруц Шева? Я могу процитировать дословно: «Всякий, кто не желает мира с арабами, — преступник и изменник, которому место на скамье подсудимых. Властям этого мало! Теперь они пытаются заткнуть нам рот силой!»
— А может, в этом что-то есть? — обратился министр иностранных дел к Талю, тщательно избегая встречаться глазами с премьером.
— В каком смысле?
— Нет, я вовсе не хочу сказать, что мы умышленно пытались заткнуть ему рот. Но эта смерть может вовсе и не быть случайной. Она могла быть запланированной, но не нами. А как раз той самой стороной, которую представляет уважаемый Аруц Шева.
— Это как?
— Возможно, нас таким образом подставили. Гутман ведь не с луны свалился. Он прекрасно знал, что может случиться с человеком, который прорывается к правительственной трибуне на многотысячном митинге. А добравшись до нужной точки, вдруг лезет рукой во внутренний карман пиджака. Гутман не мог не догадываться о последствиях.
— То есть вы хотите сказать, что…
— Да, именно это я и хочу сказать. Возможно, Гутман заранее знал, что его пристрелят. Возможно, именно этого он, один из самых влиятельных лидеров оппозиции, и добивайся.
— Вы серьезно?
— Абсолютно. Вся его жизнь — череда громких театральных представлений, срежиссированных профессиональным горлопаном. А гибель явилась кульминацией всего действа. Самой яркой и красочной. Убедительнее финала не придумаешь. Мы стоим в одном шаге от заключения мира с арабами, мы готовы отдать им священную Иудею и сокровенную Самарию. С его точки зрения, это кощунство, тягчайший преступный заговор. И он пытается сорвать его вот таким способом. Или если не сорвать, то по крайней мере объединить всех правых под единым знаменем и поднять их боевой дух.
— Вы хотите сказать, что он преднамеренно пожертвовал собой?
— А он, кстати, мог…
Это были первые слова премьера с момента начала совещания. До той минуты он хранил молчание, слушал и грыз свои семечки. Такая у него была манера — сначала выслушать аргументы всех участников, потом узнать их мнение о будущих шагах, а затем вынести собственное решение. Министры давно привыкли к этим допросам патрона. Сейчас они ждали, что он как раз начнет их расспрашивать о том, что, по их мнению, необходимо теперь сделать в первую очередь. Но вместо этого премьер лишь негромко буркнул: «А он, кстати, мог…»
В кабинете повисла долгая пауза. Затем премьер все тем же негромким голосом добавил:
— Я знал этого человека очень хорошо. Практически как себя самого.