Последний завет

Начальник Генштаба, щеголявший в оливкового цвета отутюженных брюках и бежевой форменной рубашке с подсунутым под погон беретом, наконец решил прервать всеобщее неловкое молчание и задал вопрос, ответ на который мечтала получить вся страна с той самой минуты, как операторы зачехлили свои камеры после прямого телерепортажа с митинга.
— Почему он назвал вас Коби?
Премьер поднял на него строгие глаза.
— Я имею в виду… Всем ведь было хорошо известно, что вы с ним на ножах. А тут вдруг он обратился к вам как к своему закадычному приятелю…
— Рав Алуф, уж вы-то, как я полагал, должны были знать ответ на этот вопрос. — Премьер-министр откинулся на высокую спинку своего кресла, ловким движением забросил в рот очередную семечку и задумчиво проговорил: — Коби… Я уже стал забывать, что меня так когда-то называли… Это было давно. Очень давно…
Он вдруг замолчал, погрузившись в какие-то свои размышления. Министр обороны смущенно кашлянул, и это вывело премьера из состояния задумчивости.
— Меня так звали в армии. Однополчане. Наше подразделение считалось одним из лучших в вооруженных силах. В шестьдесят седьмом мы штурмом взяли целый город. Нас тогда было всего тридцать три человека. А знаете, кто в моей полуроте был самым бесстрашным и умелым бойцом? Юный студент Еврейского университета по имени… Шимон Гутман.
  
ГЛАВА 5
 
 Иерусалим, понедельник, 09:28 
В первый раз с момента приземления на Земле обетованной она столкнулась с тем, что ее вещи досматривал араб. На таможне в аэропорту ей попадались только евреи. А сейчас, у центрального входа в американское консульство на улице Агрон, ей учинили проверку палестинские арабы, на униформе которых, впрочем, красовался герб США. Обычно дипломатов такого ранга, как она — а Мэгги снабдили в Госдепе соответствующими документами, — пропускали куда угодно без всякого досмотра. Но после того, что случилось в этом городе накануне, все изменилось. Об этом предупредил еще шофер консульского лимузина, встречавший ее в аэропорту. И лишь когда один из проверяющих потребовал, чтобы Мэгги передала ему мобильный телефон, его начальник понял, что они перегибают палку, и извинился перед американкой, одновременно дав знак, чтобы ее пропустили.
Оказавшись внутри, Мэгги попала в небольшой уютный вестибюль консульства, который охраняли уже самые настоящие американские морпехи. Начальник охраны сидел за конторкой и контролировал ситуацию с помощью двенадцати экранчиков, передававших изображение с камер скрытного наблюдения, установленных на всех подъездах к зданию.
Мэгги уже в десятый раз прокручивала в голове свой разговор с Бонхэмом. Нечего и говорить, тот провел встречу мастерски. Она сама не могла бы отработать лучше. Он воззвал к ее чувствам и одновременно польстил ее самолюбию. Все эти трюки она сама бесчисленное число раз применяла на всевозможных послах, делегатах, президентских советниках и мятежных генералах. Бонхэм превратил ее в ослика, которого не нужно стегать, чтобы он шел, так как перед его носом висит морковка… нужного цвета и размера. Бонхэм умело придерживал, а потом предъявил свой главный козырь — потаенное и страстное желание Мэгги реабилитировать себя в своих собственных и в чужих глазах за то, что случилось тогда… больше года назад. Это было ее самым слабым местом. Бонхэм безошибочно вычислил его и в нужный момент прижег… Знать слабости оппонента — уже полдела. Мэгги оставалось лишь казнить себя зато, что Бонхэм так легко ее расколол.
Поначалу он вел себя с ней слишком уверенно. Думал обойтись малой кровью. Но когда понял, что ее комплекс слишком укоренился, не смог скрыть легкого удивления — она это подметила — и тут же переключился на другую тактику: все понимающего, сочувствующего собеседника, советника, почти душеприказчика. Классическая схема. Хрестоматийная. Сначала следователь вышибает из-под твоей задницы стул ногой, а потом сам же помогает тебе подняться и ободряюще похлопывает по плечу. Хороший полицейский — плохой полицейский. Очень часто в одном лице. Альфа и омега любого дознания. Она и сама сколько раз играла по этим правилам…
  
Ей до сих пор трудно было поверить в то, что она опять «повесила винтовку на плечо».
Мэгги остановила рассеянный взгляд на одном из морских пехотинцев. Совершенно естественно, что на ключевых постах охраны должны находиться американцы. Но и палестинский патруль у входа не случайность. Иерусалимское консульство США служило своеобразной визитной карточкой, которая должна была вызывать симпатии у арабского населения города. А вот посольство в Тель-Авиве было визитной карточкой для израильтян.
Внутренняя дверь клацнула и отворилась, пропуская в вестибюль высокого светловолосого американца.
— Добро пожаловать в сумасшедший дом, мисс Костелло. Джим Дэвис, консул Соединенных Штатов в этом священном городе, к вашим услугам.
Он размашистым шагом приблизился к Мэгги и, ослепив ее голливудской улыбкой, протянул руку.
— Должен сразу похвастаться: Госдеп предоставил в наше распоряжение два самых красивых здания в Иерусалиме. Ни одной американской дипломатической миссии даже не снилось ничего подобного.
Они миновали внутреннюю дверь и оказались во дворе, где был разбит живописный сад. Позади него высился великолепный колониальный особняк. Шум и гам улицы Агрон моментально стих, едва только за ними закрылись двери. Теперь до слуха Мэгги доносилось лишь напевное бормотание садовника, любовно склонившегося с причудливой лейкой над розовым кустом.
— А вот полюбуйтесь — наше последнее приобретение! Монастырь лазаристов.  [3]— Дэвис кивнул на комплекс зданий, раскинувшийся слева от них и окруженный настоящей крепостной стеной. Монастырь не производил впечатление роскошного замка. Он был в достаточной степени скромен на вид — ни остроконечных башен с узкими бойницами, ни декоративных зубцов на стене. И все же выглядел он внушительно. Весь он целиком — как, впрочем, и весь остальной Иерусалим — был выстроен из грубого светлого песчаника. Шофер, который довез ее до аэропорта, обратил внимание Мэгги на эту местную достопримечательность и сказал, что камень так и называется — «иерусалимский». Он использовался для постройки буквально всего — от жилых домов и гостиниц до контор и даже супермаркетов.
Это был не первый визит Мэгги на Землю обетованную. Но в последний раз она побывала здесь лет десять назад и в качестве туристки. Белый дом предпочитал командировать ее в Африку и на Балканы, а Ближний Восток всегда считался «престижным полем боя». И Мэгги не подпускали к этому региону на пушечный выстрел. Но с тех времен много воды утекло…
Она разглядывала монастырские стены, прищурившись и прикрыв глаза ладонью, будто козырьком. Солнечные лучи отражались от светлых стен, как от снега. Господи, словно в сказке оказалась… Этот монастырь простоял здесь как минимум тысячу лет, если не дольше. Одному только Богу известно, кто им владел в разные века, а построили его, не исключено, еще крестоносцы. Он чем-то напомнил Мэгги ее ирландскую альма-матер, хотя та и была моложе на несколько столетий.
— Красиво, не правда ли? Владение обошлось нам недешево, — сообщил Дэвис. — Мы уже порядком обжились в монастыре, а святые отцы перебрались в гостевой дом на противоположной его стороне. Он остался в их собственности.
Дэвис журчал, как ручей, и был неостановим. «Как и все мужчины…» — подумала про себя Мэгги. Она подметила, что произвела на него впечатление. И теперь он всячески старался ей понравиться. Так было всегда. Одно время она думала, что после тридцати пяти мужчины наконец оставят ее в покое. Но этого не случилось. Лиз была права: со своей фигурой Мэгги ничего не могла поделать — она неизменно приковывала к себе взгляды. А к этому еще можно было добавить правильные черты лица, высокий рост и мягкие каштановые волосы, волнами спускавшиеся по плечам.
— Итак… — Дэвис завел ее в уютную беседку, утопавшую в тени кипарисов, и усадил в кованое ажурное креслице. — Как вам известно, на этой неделе должно состояться подписание исторического соглашения между арабами и израильтянами, которое призвано принести мир на эту землю. Время выбрано очень удачно, как раз к нашим выборам.