Золушка и Мафиози (ЛП)

  ВИТТОРИО КАТАНЕО  
 Я откинулся в кресле, наблюдая, как Тициано переступает порог двери в тишине, такой же тяжелой, как и взгляд, который он оставляет за собой. Напряжение между нами, готовое выпрыгнуть при любой провокации, повисло в воздухе, густое и неоспоримое. Он не произносит ни слова, но его уход звучит громче, чем любая речь. Дверь закрывается с тихим щелчком.
 В отличие от меня, мой брат даже не попытался сыграть свою роль достойно. Его поза и взгляд говорят мне все, чего не сказали его тщательно подобранные слова. Я знаю, с уверенностью, которая грызет меня так же сильно, как и определяет, что мой запрет останется без внимания.
 Тициано не подчинится, не совсем. Я слишком хорошо его знаю, чтобы ожидать чего-то другого. Истина, хотя она никогда не произносится вслух, беззвучно танцует между строк нашего разговора. Не слова определят судьбу Саграды, а действия, совершаемые в тени, в моменты, маленькие и большие.
 Несмотря на то, что я заставил Тициано поверить, Рафаэла - не просто еще одна фигура в шахматах Саграды, она - ближайшая подруга Габриэллы, женщины, ради которой я готов поджечь весь мир, если бы это означало избавить ее от страданий.
 Под моей кожей зашевелился зверь, готовый к любому противостоянию, кроме, пожалуй, того, которое попросит меня пойти против Габриэллы. Ради нее даже зверь сгибается.
 Ирония ситуации не ускользает от меня. Я использую преданность Тициано, его упрямство, чтобы проверить его послушание, прекрасно зная, что он потерпит неудачу. Этот парадокс забавляет меня и бросает вызов. Но если бы со мной что-то случилось, он был бы следующим на очереди. Его положение, столь близкое к власти, требует не простого послушания, оно требует выработки способностей и инстинктов. И в этих инстинктах должно быть не только отражение потенциального лидера, но и отражение будущего самой Саграды. Мой долг, как лидера Ла Санты, обеспечить подготовку Тициано.
 Я осознаю, что подобные манипуляции - опасная игра, в которую я решил играть. Однако в каждом моем решении есть тонкий баланс, весы, которые взвешивают настоящее против неопределенного будущего при каждом да или нет.
 Я считаю его тихие шаги, пока мой брат удаляется в свое крыло, наблюдая за тем, как разворачивается сюжет, как переплетаются нити судеб Рафаэлы, Тициано и Саграды.
 Тициано незаметно избавится от Стефано, как он делал это с предыдущими женихами Рафаэллы. Он женится на девочке, и мы положим конец этой истории, с чего бы она ни началась.
 Хотя одержимость моего брата экономкой длится уже почти год, я очень надеялась, что к тому времени, как я вернусь из путешествия, он найдет себе более интересную киску и откажется от идеи жениться. Тициано всегда был активным беглецом от идеи брака.
 Согласие Рафаэлы на помолвку не было неожиданным. Я знаю о долгах Кармо и уже несколько месяцев жду, когда он что-нибудь с ними сделает. У такого низкорангового члена, как он, было не так много выходов. Либо он предаст Саграду, и именно поэтому я держал его под строгим наблюдением, либо продаст собственную дочь.
 Новость о смерти Марсело удивила меня. Не потому, что я сомневался в способности Тициано совершить нечто подобное, а потому, что понял, что Рафаэла ему достаточно дорога, чтобы выступить в защиту ее требований. Что бы ни сделала девушка, чтобы так глубоко проникнуть в душу моего брата, это, вероятно, станет причиной вечного сожаления подруги Габриэллы.
 Я барабаню пальцами по столешнице и встаю, сразу после чего покидаю кабинет. Засунув руки в карманы, я иду по знакомым коридорам, чувствуя, как тяжесть прошедшего дня уходит, сменяясь почти юношеским предвкушением.
 Дверь в библиотеку приоткрыта, как я и предполагал. Габриэлла лежит на диване в центре библиотеки с книгой в руках, окутанная мягким желтым светом хрустальной люстры. Ее темные волосы разметались по сиденью, а ноги согнуты, одна лодыжка на другой. Короткое платье спустилось, обхватив ее бедра и открыв мне восхитительный вид на ее голубые кружевные трусики.
  
 И хотя я не издал ни звука, открывая дверь, только ее лицо повернулось ко мне, ее внимание было полностью захвачено моим присутствием.
 Слегка покрасневший кончик ее носа заставляет меня наклонить голову в сторону и, прислонившись к дверной раме, посмотреть на женщину, сидящую в центре комнаты в окружении книг в кожаных переплетах.
 Спустя месяцы после того, как она полностью перечеркнула мое существование, я все еще удивляюсь, как такое возможно. До Габриэллы моей жизнью всегда управлял груз лидерства и войны. И хотя я знал, что моему отцу каким-то образом удалось совместить этот груз с тем, чтобы быть хорошим отцом и хорошим мужем, я все еще не мог понять, как он это сделал.
 Его слова, сказанные некоторое время назад, до сих пор снова и снова возвращаются ко мне. Он сказал мне, что семья – это, по сути, вопрос веры. Веры в то, что для этих людей стоит быть своей лучшей версией, чтобы вдохновить их быть лучшими версиями самих себя.
 Я продолжаю думать об этом каждый раз, когда смотрю в темные, покорные глаза своей жены, потому что с каждым разом слова Франческо Катанео звучат все более далекими от моей реальности. Я не хочу быть лучшим мужчиной для Габриэллы, нет. Я хочу быть худшим, я хочу ее с такой силой и глубиной, которую не может вынести ни один хороший мужчина. Я хочу подчинить ее своей воле, хочу, чтобы она принадлежала мне душой и телом каждую секунду каждой минуты каждого часа каждого дня. Я хочу ее полной капитуляции и хочу упиваться ее удовольствием от капитуляции.
 Мне нужно от нее все: ее улыбки, ее слезы, ее вздохи, взгляды, мысли, желания и страхи - мне нужно все. Сколько бы Габриэлла ни питала этот мой голод, он продолжает расти с угрожающей силой.
 Я хочу обладать своей женой, и чем больше я беру от ее красоты, тем больше хочу взять.  
 Мои глаза сужаются.
 Возможно, в конце концов, это даже вопрос веры, потому что в какой-то момент между тем моментом, когда я завладел Габриэлой, на тротуаре аэропорта в Бразилии, и сегодняшним, поглощение ее стало даже своего рода религией, которой я предан больше, чем когда-либо был предан всему святому.
 Габриэлла откладывает книгу, и выражение ее лица, а также явные следы недавних слез на нем заставляют меня придвинуться к ней. Сегодня она не выходила из дома, и я не сомневаюсь, что сюда никто не заходил, так что она не может пострадать.
 Как только я останавливаюсь перед ней, Габриэлла встает и обхватывает меня за шею. Я запускаю пальцы в ее волосы и погружаюсь носом в ее шею, втягивая теплый аромат и хрюкая от удовлетворения, которое мгновенно заполняет мое тело.
 — Что случилось? — Спрашиваю я, и в моем тоне нет мягкости. Она медлит с ответом, и я сжимаю зубы, чувствуя, как необходимость решить проблему, которая ее беспокоит, разъедает мой желудок по краям. — Габриэлла, — предупреждаю я, когда она умолкает.
 — Я обещала, что не буду впутывать тебя в это, — тихо признается она, и я сжимаю горло.
 Я целую ее лоб, кончик носа и щеки, а она ищет мой рот. Габриэлла нежно касается наших губ, но этого достаточно, чтобы я притянул ее еще ближе к себе, полностью ликвидировав оставшееся между нами пространство.
 Поцелуй нельзя назвать нежным. Это столкновение слившихся воедино реальностей - моей потребности в ней и ее принятия меня.
 Мой язык сталкивается с ее языком, и она тут же сдается, подчиняясь моему ритму и позволяя обволакивать себя, массировать, сосать. Вкус Габриэллы распространяется по моему рту, удовлетворяя мою зависимость от нее, наполняя мои вены удовольствием, которое ничто и никогда не давало мне: ни власть, ни насилие, ни даже боль.
 — Почему ты плакала? — Спрашиваю я, когда она отстраняется, задыхаясь, и мой тон не оставляет места для сдержанности.
 — Я видела Рафу, — объясняет она, не отрывая взгляда от моих глаз, которые уже начали наливаться влагой. Я вытираю слезы, которые собираются в уголках глаз, ненавидя видеть их там. Она снова помолвлена. Я... — Габриэлла закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Я знаю, что ничего не поделаешь... Я просто...