Золушка и Мафиози (ЛП)

 Высокие книжные полки вокруг меня сегодня кажутся еще выше, удушающими. А может, это просто постоянный комок в горле, из-за которого мне трудно дышать пахнущим бумагой воздухом библиотеки.
 Габриэлла с тревогой наблюдает за мной, и ерзает на диване переплетая пальцы со мной.
 — Я... Тьфу! — После паузы она отказывается от слов и ворчит. Я понимаю это чувство. Если бы я могла, я бы никогда больше не говорила, а только кричала, как дикарь. — А если ты сбежишь?
 — Меня выследят и убьют, а то и хуже. А учитывая род деятельности моего нового жениха, есть много худших вариантов, чем смерть.
 — Пожалуйста, — умоляет она, — позволь мне поговорить с Витторио? Пожалуйста, Рафа... Если то, что ты о нем слышала, правда...
 — Если для его отца я стоила не больше, чем проститутка, то для такого человека, как он, я буду стоить еще меньше.
 — Мы должны что-то сделать, — шепотом говорит Габи, и слезы, текущие по ее лицу, притягивают новые к моему.
 — Нет, — повторяю я вслух свою безнадежность. — Не должны, лучше смириться.
  23  
  ТИЦИАНО КАТАНЕО  
 Ночная тишина почти осязаема, она окутывает каждую стену, картину и ковер в доме, словно темный плащ, и ее нарушает только звук моих шагов в коридорах.
 Винодельня моей семьи, с ее обширными землями и практически замком в центре, всегда была символом власти и традиций. Но сегодня она кажется слишком маленькой по сравнению с бурей, бушующей внутри меня, пока я иду к кабинету Витторио.
 Ярость, кипящая в моей груди, это не просто раздражение, это неистовая ярость, порожденная моим желанием и правом на Рафаэлу. Ее отчаянный плач, услышанный через закрытую дверь, вызвал эмоции, которые я не намерен контролировать, потребность защитить, наказать причину такого отчаяния.
 Когда я увидел ее на лестнице и последовал за ней, я намеревался лишь украсть поцелуй, может быть, два, но она выглядела такой торопливой, что я решил сделать это, узнав, куда она направляется. А когда я услышал, как она рухнула, отступить было невозможно.
 Я живу и дышу миром Саграды столько, сколько себя помню. Насилие, власть, преданность и справедливость наших собственных рук – вот кодекс, по которому я живу. Но Стефано... Этот сукин сын... Он не знает, что значит слово честь.
 Я иду по тихим коридорам крыла Витторио, и каждый мой шаг размерен, а гнев бурлит в глубине души. Встреча, которая нам предстоит, не будет приятной. Витторио в дурном настроении, он знает, что я стою за смертью женихов Рафаэлы, но не может этого доказать. А что же я? Я в ужасном настроении, снедаемый жаждой мести за каждую слезинку, пролитую моей будущей женой.
 Дверь в кабинет приоткрыта, сквозь щель пробивается тусклый свет. Я открываю ее без стука и вхожу в комнату, где доминирует письменный стол красного дерева и полки, заставленные книгами.
 Витторио сидит за столом, выражение его лица жесткое, глаза прикованы ко мне. В его взгляде смешались вызов и настороженность.
 — Тициано, — говорит он, но у меня нет настроения танцевать под музыку, которую он хочет включить.
 — Последние несколько недель в "Ла Санта" прошли именно так, как и должны были, дон. — Я улаживаю официальные дела встречи раз и навсегда, стоя перед ним и не отводя взгляда. Не то чтобы он не был в курсе всего происходящего в режиме реального времени. — Я защищал нашу семью, наш бизнес. Я сделал то, что было необходимо.
 Витторио проводит рукой по волосам.
 — Что именно было нужно? — Спросил он, в его голосе слышалось обвинение. Он знает, что не может наказать меня без доказательств, а я никогда бы не создал их против себя.
 — Больше ничего, но теперь, когда мы это уладили, я считаю, что у нас есть более насущный вопрос. — Мой голос негромкий, но наполнен яростной силой. — Я здесь ради Рафаэлы.
 Витторио долго смотрит на меня, словно оценивая глубину моей решимости.
 — И что именно ты собираешься с ней делать?
 — То, что я говорил, что хочу сделать утром после твоей свадьбы: претендовать на нее.
  
 — Ты знаешь, что это невозможно.
 — Ты собираешься притвориться, что не знаешь, что Стефано намерен сделать?
 Слова вырываются сквозь стиснутые зубы, рука бессознательно сжимается в кулак до побеления костяшек. Борьба за сохранение фасада спокойствия почти осязаема, а каждое слово Витторио - как искра, брошенная в мой и без того пылающий гнев.
 — Почему этот сукин сын хочет сыграть свадьбу через два дня? Он планирует продать с аукциона ее девственность, придурок!
 Витторио бесстрастно смотрит на меня, в его равнодушном взгляде отражается авторитет многолетнего руководства Ла Сантой.
 — Я не знал, что ты стал защитником беззащитных женщин, Тициано. Каким будет твое следующее требование? Закрыть бордели Саграды? Или женщинам, которые нам задолжали, больше не будет предоставлен выбор, чем они хотят расплачиваться - телом или жизнью?
 Легкая дрожь пробегает по моим ноздрям, когда я сжимаю зубы, сохраняя фасад вежливости в молчании, игнорируя провокацию Витторио. Однако сдержать ненависть, которую я испытываю, гораздо сложнее, чем контролировать свои действия.
 — Ее отец согласился на брак, — снова заговорил он, — после этого Стефано имеет право забрать свою жену, куда захочет. Ла Санта не будет вмешиваться в супружеские дела, особенно если договоренности скреплены в соответствии с нашими традициями. — Его тон спокоен, а поза в кресле расслаблена.
 Мое дыхание становится поверхностным, контролируемым, в попытке сдержать взрыв, который так и рвется наружу. Ощущение такое, будто тысяча иголок вонзается в тонкую поверхность моей сдержанности, и чувствовать себя так близко к тому, чтобы выйти из-под контроля, это что-то совершенно новое.
 — А что делает Кармо? Это тоже не наше дело? Продает свою дочь тому, кто больше заплатит, чтобы расплатиться с игорным долгом? Вымещает последствия своих пристрастий на своей семье?
 Витторио почесывает горло и опускает взгляд на кипу бумаг на своем столе, не обращая внимания на мои слова.
 — Выгодные браки - традиционная практика, не будь лицемером. А что касается игорного долга Кармо, то он не первый и не последний. Если это не заставит его предать Саграду, это тоже не моя проблема.
 — А Габриэлла? — Мой голос - резкий шепот, а упоминание о Габриэлле - единственный намек на то, что под землей бушует водоворот. — Что ты скажешь ей, когда твоя жена узнает, что случилось с ее лучшей и единственной подругой?
 — Если Габриэлла узнает и Рафе не повезет, я выражу ей свои соболезнования. Известно, что Стефано убивал своих самых остроумных женщин после того, как терял к ним интерес.
 И снова Витторио отвечает со спокойствием, которое резко контрастирует с бушующей внутри меня бурей, но я заставляю себя не реагировать, заставляя собственное тело оставаться неподвижным.
 Моя поза застывает, превращаясь в статую вынужденной сдержанности. Стиснутые челюсти, глубокий медленный вдох - все рассчитано на то, чтобы скрыть ярость, грозящую выплеснуться наружу.
 — Мы заботимся о своих! Рафаэла - одна из нас.
 Слова звучат резко, режуще, а я прилагаю неимоверные усилия, чтобы сохранить голос ровным, а тело - неподвижным, если не считать легкого напряжения мышц, заметного под рубашкой.
 — Ты пытаешься что-то сказать своему дону, заместитель босса? — Спросил Витторио, приподняв бровь, решение в его глазах непоколебимо, как камень. — Наш бизнес больше, чем каждый из нас. Вмешаться сейчас, значит нарушить наше слово и наши традиции. Саграда – это традиции, Тициано, и ты знаешь это не хуже меня.
 Между нами воцаряется тяжелое молчание, мои руки раскрываются и закрываются по бокам, что является единственным видимым признаком моей внутренней борьбы.
 — Да будет так. — Слова вырываются из меня шепотом, прежде чем я встаю и ухожу.
  24