Реши это (ЛП)

Когда через несколько секунд зазвонил мой телефон, я удивился.
– Бранн?
– Ты можешь дать мне секунду.
– О, да, нет я... извини, – быстро ответил я, внезапно почувствовав надежду.
– Ты звонишь ни с того ни с сего, извиняешься, желаешь мне добра, а потом вешаешь трубку?
Я прочистил горло.
– Ты был немного тихим со своей стороны, да?
– Это потому, что я могу умереть от шока, когда ты не только протягиваешь руку помощи, но и говоришь... Господи, Лок, не рычи и ничего такого. Расскажи мне, что происходит.
– Сначала ты, – подтолкнул я его, не в силах подавить вздох и, более того, не заботясь о том, чтобы он его услышал. – Расскажи мне о своей жизни сейчас, Бранн. Я хочу услышать о твоих девочках.
На его стороне снова стало тихо.
– Бранн?
– На случай, если я забуду сказать это позже, – прошептал он, – спасибо, что позвонил.
– Ага.
– Мне следовало согласиться встретиться с тобой, когда я собирал свои вещи.
Он думал, что я в Чикаго, а не на работе.
– Но я понимаю, почему ты этого не сделал.
– Ладно, – прошептал он, как будто его голос мог сорваться.
– Купер сказал, что твои девочки заставили тебя чистить зубы собаке. Что это, черт возьми, такое?
– Что? – он был возмущен, и это быстро привело его в норму.
– Ты даже не любишь собак.
Он помолчал мгновение.
– Черт возьми, не люблю, да? – сказал он так, будто это только что пришло ему в голову.
Когда я рассмеялся, он присоединился.
****
К тому времени, когда я закончил разговор с Бранном, чувствуя себя легче, чем за последние месяцы, и вернулся на кухню, Гвен уже встала и наливала себе чашку кофе.
– Это ты? – спросила она, протягивая графин.
Я кивнул.
– Я должен был.
Ее улыбка была теплой.
– О, я согласна, но почему-то я единственная, кто может разобраться с этой загадочной машиной в этом доме.
Я усмехнулся.
– В моем доме такое бы не прокатило. Мама учила меня все делать вместе с ней: стирать одежду, складывать ее, готовить. Возможно, все дело в том, что я единственный ребенок и больше никого в доме нет. Я был единственным, на ком ей приходилось сосредотачиваться.
Она кивнула.
– Твои родители развелись, когда ты был маленьким?
– Они никогда не были женаты.
– Мне жаль.
Я покачал головой.
– Не стоит. Моя мать - сила природы.
– Не сомневаюсь, но отцы тоже бывают особенными.
– О нет, конечно. Я не это имел в виду. Я просто хочу сказать, что никогда не было такого момента, когда я не знал бы, что меня безумно любят, понимаете?
Она на мгновение уставилась на меня.
– Что ж, это самое важное для любого ребенка.
Тогда я улыбнулся ей.
– Вот и я о том же.
– Ты очень обаятельный, ты знаешь об этом?
Я фыркнул.
– Люди будут падать замертво, услышав это от вас, – сообщил я ей, усмехаясь. – Хей, присядьте. Я приготовлю вам мой знаменитый на весь мир «кирпич» на тарелке.
Она быстро села.
– Понятия не имею, что это такое, но ты предлагаешь, так что я согласна.
Двадцать минут спустя я поставил перед ней тарелку с двумя яйцами в форме солнышка в центре двух толстых кусков тоста, покрытых плавленым сыром, и грибами с обеих сторон, политыми медом и трюфельным маслом - я был в восторге от того, что у нее есть, - и приправленными чесночной солью и хлопьями красного перца.
– Лучше с черными трюфелями и разными сырами, но вы поняли идею.
Она кивнула, так как рот ее был полон.
– Только когда мы с мамой стали старше, мы открыли для себя черные трюфели, робиолу, трюфельное масло и бриошь. Когда я был маленьким, все было ближе к этому.
– Очень вкусно, – сказала она, проглотив и откусив еще кусочек.
Я улыбнулся ей и сделал себе тарелку, и к тому времени, когда через пару часов на кухне начали появляться люди, мы уже сидели в гостиной и просматривали фотоальбомы.
– Мам, – обратился к ней Пол, – пора завтракать.
– Ну тогда займись этим, – пренебрежительно сказала она, перелистывая страницы и показывая мне все новых людей.
– Вы получили компенсацию, чтобы накормить нас всех в эти выходные? – спросил я ее.
  
– Получила, спасибо, но в этом не было необходимости. У нас и так много еды.
– Да, но при этом расходуется много воды, так что это поможет компенсировать и эти расходы.
– Ты очень заботливый.
– Я специалист по наладке, – ответил я и понял, что, несмотря на то, как часто я это говорил, возможно, это действительно правда.
****
Гвен в какой-то момент оставила меня, самостоятельно просматривать альбомы, и я на мгновение растянулся на диване. Запах кофе щекотал мне нос, рядом слышались голоса, люди тихо переговаривались.
Открыв глаза, я увидел Татум, девушку Пола, которая улыбалась мне с кресла, стоявшего по другую сторону кофейного столика.
– С добрым утром, – сказала она, отпивая из кружки, которую сжимала в обеих руках. – Или, технически, серединой утра.
– Доброе утро, – пробормотал я, еще не проснувшись, но уже готовый встать, готовый скатиться с дивана.
– Подожди, – приказал Ник, пересекая комнату и направляясь ко мне из кухни с кружкой кофе в руках. – Оставайся там.
Я перевернулся, сел так, что моя спина оказалась прижата к спинке дивана, согнув колени, чтобы освободить ему место, он подошел и сел рядом со мной, поставив свою чашку на подставку на столе, а затем повернулся ко мне лицом.
– Я должен тебе кое-что сказать.
– Что именно?
– Я только что написал песню, – взволнованно сообщил он, проведя рукой по моему колену и раздвинув мои бедра, чтобы он мог скользнуть между ними.
– Что ты думаешь по этому поводу? – спросил я.
Его рука скользнула под мое колено и вниз по бедру.
– Ты не мог бы подняться наверх, чтобы я мог поговорить с тобой наедине?
– Да, конечно, – ответил я, улыбаясь ему.
– Ник, – сказала Татум, и он повернулся к ней, заставив улыбнуться. – Я могу пойти на кухню и оставить вас наедине, – предложила она.
– О, – сказал Ник, одарив ее настоящей улыбкой, – спасибо.
Как только она вышла из комнаты, он переместился так, чтобы оказаться лицом ко мне, а затем наклонился вперед и поцеловал меня, прижимая к дивану.
Оттолкнув его, я с усмешкой прикоснулся к его губам.
– Это не твой дом, милый, – напомнил я ему, улыбаясь. – Ты не можешь спуститься вниз и напасть на меня в гостиной.
– Нет, я знаю, – согласился он, задыхаясь. – И это не было... Я просто так счастлив, и это из-за тебя, Лок, и я... я испугался.
– Чего ты испугался? – спросил я, пытаясь понять, чем это может грозить.
– Что я больше не смогу писать, – признался он. – Я говорил всем, кроме тебя, что могу делать это, когда захочу, а тебе, поскольку я не мог тебе врать, я вообще ничего не говорил.
– О.
– Я так боялся, что у меня больше нет сил писать. Как будто, если говорить о вещах и отпускать то, что причиняло боль, то и другие вещи уйдут.
– Как будто боль была источником твоего творчества?
Он кивнул.
– И что теперь?
Его улыбка была теплой, когда он смотрел на мои губы.
– Теперь я знаю, что музыка никуда не денется. Она - часть меня, как и ты.
– Музыка - это ты, в отличие от меня, – поправил я. – Неважно, буду я здесь или нет, ты все равно останешься собой.
Его взгляд поднялся и встретился с моим.
– Я знаю, – согласился он. – Мне не нужно, чтобы ты держал меня в узде или напоминал, кто я.
Я глубоко вздохнул, потому что его голос звучал так хорошо, так здорово, и я помог ему достичь этого.
– Я понимаю, что ты мне не нужен, – сказал он, снова наклоняясь ко мне.
Это было больно слышать, но я это понимал. Было что-то первобытное в том, чтобы быть нужным, быть спасителем, приходить на помощь, что давало мне кайф, который, как я полагал, был не хуже любого наркотика. Но видеть, как он может стоять на ногах, тоже было удивительно. Теперь с Ником все было в порядке, и я мог уйти и не волноваться. С ним все будет в порядке, когда я его оставлю. Я беспокоился об этом с того самого дня, как впервые вошел в его дом.