Реши это (ЛП)

– Лок.
Я понял, что оставил его здесь, в настоящем, и переместился в будущее, где меня уже не будет, а его голос, хриплый и низкий, вернул меня в настоящее.
– В твоей голове уже собраны чемоданы.
Это была правда, и бесполезно было пытаться отрицать это.
Он кивнул, и пространство между нами сократилось до минимума, его губы нависли над моими.
– Прежде чем ты поймаешь такси до аэропорта и бросишь меня здесь, я расскажу тебе все до конца.
– Послушай, я был расстроен прошлой ночью, но мы все уладили. Я не собираюсь уезжать, пока мы не вернемся в...
– Я хочу тебя, Локрин Барнс, – прохрипел он, и я услышал его дрожащий вздох. – Это не потребность, потому что она не базовая; она большая и широкая и охватывает все - от прямо здесь, прямо сейчас, до самого далекого будущего, которое я могу видеть.
– Ник...
– Ты и твое сердце... я сохраню, – пробормотал он, прежде чем поцеловать меня.
Это было странно, потому что все его поцелуи были претенциозными и собственническими, но этот был другим. Он был твердым, весомым и... нормальным. Как будто меня всегда так целовали, потому что я принадлежал ему, а он - мне. Когда он отстранился, выражение его лица не было горячим, поцелуй не был чувственным, а скорее фактическим, и он прищурился на меня, как будто был раздражен.
– Что?
Я сердито посмотрел на него.
– Ага, знаешь что, – проворчал он, садясь и наклоняясь, чтобы сделать глоток своего кофе. – Мне надоело, что мне угрожают.
– Кто тебе угрожает? – спросил я, пытаясь сесть, но мне было неудобно, так как он был зажат между моих ног, а его правая рука, та, что не держала кофейную чашку, гладила мое бедро.
– Ты, – резко ответил он. – Если ты настаиваешь на возвращении в Чикаго, то все в порядке, но, как я уже говорил, я еду с тобой, так что удачи тебе в твоей затее со мной, моей свитой и папарацци рядом. Уверен, ты многого добьешься.
Я покачал головой.
– О да, и если ты остановишься на секунду, то поймешь, что все было решено, как только ты обнял меня в ту субботу.
– Что ты...
– Ты утешил меня, – сказал он со вздохом. – Ты взял меня на руки и сказал, что поможешь мне и что ты на моей стороне. За всю свою жизнь я никогда не чувствовал себя в большей безопасности, чем в тот момент.
– Да, но...
– И это не благодарность, и я не делаю из этого нечто большее, чем было; это не что иное, как то, что ты был единственным, кто смог достучаться до меня.
Это было очень странно, но в ту же секунду я почувствовал, что что-то меняется. На этом диване, в этой обычной комнате, с его золотисто-карими глазами, обращенными ко мне, я вдруг почувствовал, что хочу домой, но дом был не там, где раньше. Как будто моя Полярная звезда переместилась, и теперь дом был с ним. Он мог быть в Чикаго или в Калифорнии, место не имело значения, важно было, кто именно.
– Мне жаль, что потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это все время был ты.
И я тоже это знал, потому что поделился с ним всеми теми частичками себя, которые никто другой не видел, о которых никто другой даже не догадывался.
– Я люблю тебя, – прошептал он, и это было страшно сказать, особенно когда он не был уверен, какой прием получат его слова. – Так сильно, просто безумно. Я не думал, что смогу или захочу, потому что как можно любить кого-то, если ты ему не доверяешь?
Я пристально посмотрела ему в глаза.
– Но потом появился ты, и бум - доверие. Ты защищаешь мою жизнь; ты стоишь между мной и миром, и не потому, что это твоя работа, а потому, что ты любишь меня в ответ.
Я глубоко выдохнул и распахнул дверь в реальность: я был по уши влюблен в Ника Мэдисона.
– Не так ли, – подтолкнул он меня, медленно ухмыляясь, – Лок?
Можно было привести миллион аргументов, чтобы держаться от него подальше.
– Любишь, – хмыкнул он.
Он был молод, его жизнь была на волоске, ему нужно было время, чтобы понять, кто он на самом деле, прежде чем пытаться добавить любовника в эту смесь.
– Детка, – промурлыкал он, глядя на меня сузившимися до щелей глазами. – Я знаю, кто я, и я знаю, кого я хочу. Верь и прыгай.
  
Он победил своих демонов, и я это уважал. Он упорно трудился, как физически, так и морально, и я гордился им. И вот теперь, с позиции силы, с позиции осознания себя, того, кем он был и как человек, и как художник, он выбрал меня. Невозможно не влюбиться в мужчину, который был всем, чего я когда-либо хотел.
– Я тебе скоро надоем, – сказал я ему. – Всем надоедал.
– Это потому, что ты делаешь все жестко, – усмехнулся он, перелез через меня, согнул мои колени, сложив меня пополам, чтобы он мог дотянуться до моих губ и поцеловать меня. – А для большинства людей, – сказал он, откинувшись назад и оторвав свой рот от моего, – это слишком много. Ты слишком интенсивен, слишком сосредоточен, слишком страстен. Ты сдерживаешься, потому что знаешь, что если доверишься кому-то всем сердцем, то будешь разочарован, потому что никто никогда не остается. Никто не остается рядом, несмотря на то, как сильно ты его любишь.
Он не ошибся.
– Но не я, Лок, – заявил он, снова целуя меня, а затем отстраняясь. – Я хочу всего этого. Я хочу, чтобы в тебе была каждая капля страсти, и я не боюсь быть любимым так сильно, как ты только можешь, потому что это все, чего я когда-либо хотел.
Хуже всего было то, что он говорил все правильные вещи, и я знал, что он говорил их всерьез. Они шли из его сердца. Он любил меня, и я знал это, как свое собственное имя, потому что это было видно на его лице, в его глазах, каждый раз, когда я поворачивался и смотрел на него. Он видел меня и выпрямлялся, словно поднимался к солнцу, и его лицо наполнялось светом.
Христос.
– Я хочу просыпаться каждое утро и знать, что меня любят, а ты - единственный, кто может это сделать, – заявил он, и я услышал в его голосе тоску, жажду, мольбу. – Это случилось в тот первый день, когда ты обнял меня.
Я смотрел ему в лицо, в глаза, видел, как медленно поднимаются его брови, и самую глупую ухмылку, которую я когда-либо видел на лице этого человека.
– Мне нужно найти работу. Я не собираюсь быть каким-то нахлебником в твоей жизни.
– Я знаю, – задыхаясь, проговорил он, его голос дрожал. – Я знаю.
– И если это не сработает, я верну кольцо и...
– Я позвонил в магазин в Риме, и они связали меня с дизайнером. Он сделает мне еще одно, поменьше, которое можно будет надеть на безымянный палец левой руки, чтобы они оба, твое и мое, совпадали.
Я нахмурился.
– Они не могут быть изменены по размеру, так что это - твое.
Я громко хмыкнул.
– Понятно, значит, ты получишь совершенно новое, а я застряну с...
– Мое будущее, – прохрипел он, и на глаза навернулись слезы, когда он поцеловал меня, прижимаясь своими губами к моим, и я почувствовал, как он дрожит от радости.
Я поцеловал его в ответ, перевернул и прижал к себе на диване, и его стон был совершенно декадентским и покорным. Когда я приподнялся, его глаза были мокрыми, и я вытер слезы.
– Ты мой?
– А разве можно было сомневаться?
– Да, – прохрипел он.
– Теперь нет.
– Кольцо будет готово на следующей неделе. Я хочу пожениться рядом с ручьем в доме твоей матери, с Сойером и его женой, с Гвен и Ефремом, с моей группой, с Рико и с теми, с кем ты захочешь.
– Ладно, – прошептал я, целуя его под ухом.
– Ладно, – повторил он, а потом снова поцеловал меня и обхватил за шею так крепко, что я никак не мог вырваться.
Не то чтобы я этого хотел. Уже нет.
 Часть 16 
Час спустя в дверь постучали, и, когда Гвен открыла ее, она, вероятно, удивилась, обнаружив там людей из местного банка. Ник назначил, что они придут в дом и поговорят с ней и Ефремом - такой сюрприз он запланировал. Мы прошли на кухню, чтобы присоединиться к ним, а трое мужчин разложили перед тетей и дядей Ника бумаги. Оба человека, о которых шла речь, казались потрясенными.