Россия: народ и империя, 1552–1917
Проблема заключалась в том, что различные аспекты этой имперской идеологии плохо совмещались друг с другом. Трудно понять, что делал христианский император, заявляя права на наследство неверного правителя. По мнению М. Чернявски, два образа «базилевс» и «хан» всегда «существовали раздельно… в состоянии напряжения…». Если образ базилевса означал православного и набожного правителя, ведущего христианский народ к спасению, то образ хана означал завоевателя Руси и её народа, не нёсшего никакой ответственности перед кем-либо. Если базилевс означал святого «тишайшего» царя, духовно единого со своей паствой, то хан, вероятно, ассоциировался с «абсолютистским светским государством, в котором деспот отделён от подданных». Особенно ярко это противоречие отразилось в личности Ивана Грозного, но проявлялось и потом, на протяжении нескольких столетий.
Можно поставить и другие вопросы. Относилось ли провозглашённое Москвой вселенское лидерство ко всему православному миру, включая Балканы и Константинополь, или ограничивалось территорией Руси? Как мы увидим, когда в XVII веке один энергичный иерарх начнёт защищать первую из этих точек зрения, это вызовет раскол. И если Москва претендовала на роль вселенской империи, то как она могла столь тесно идентифицировать себя с одним народом, русскими, даже при всём широком определении их национального статуса. Эта неясность так и не решена до конца. И наконец, может ли в империи, одновременно и духовной и мирской, существовать равное партнёрство церкви и государства, и если нет, то кому следует взять на себя роль доминирующего партнёра? Цари, возможно, испытывавшие беспокойство из-за необходимости идти на слишком большие уступки церкви, в дипломатической борьбе никогда не прибегали к аргументу «Третьего Рима» — этот аргумент оставался сильным культурным и религиозным мотивом, скрытым в притязаниях на имперское господство.
Б. Практика империи
Какова бы ни была теория русской империи, многие из практических трудностей явились результатом её огромного размера и разнородности, а также особого положения как азиатской империи и великой европейской державы. Появление подобного гибрида нельзя назвать беспрецедентным в мировой истории. Многие из величайших мировых империй создавались периферийной силой на краю ойкумены: вспомним Македонию, а позднее Рим, лежавшие на границе мира эллинов, монголов в Восточной Азии или оттоманов на Ближнем Востоке. Такие государства заимствуют у ближайших соседей технику и обычаи, затем используют собственную, относительно примитивную и близкую к военной, социальную структуру для достижения господства. Этим путём шла и Россия. Однако несмотря на значительные успехи, достигнутые в XVI–XVIII веках, ей в общем не удалось добиться доминирующего положения даже в Центральной и Восточной Европе. Россия столкнулась с европейской цивилизацией, постоянно и быстро прогрессировавшей, в частности, по причине вызова со стороны России.
Азиатские империи обычно осуществляли сюзеренитет над мириадами этнических групп, подавляя их с помощью мультиэтнической имперской аристократии, эксплуатируя посредством «круговой поруки» локальных сообществ, предоставляя этим этническим группам высокую культуру и язык, интегрирующие их элиту, но, в основном, предоставляя их самим себе на условиях повиновения. Джон Каутский назвал подобные империи «скоплениями аграрных обществ, которые, оставаясь независимыми друг от друга, связаны с другим обществом, аристократией, посредством их эксплуатации ею… Аристократы и крестьяне обычно отделены друг от друга глубокими культурными различиями, в том числе языковыми, религиозными, а иногда расовыми. По сути они представляют собой две нации (термин, применённый Дизраэли по отношению к высшим и низшим классам Британии XIX века), хотя смысл слова «нация» в его современном значении не совсем верен в данном случае».
Во многих отношениях Россия оставалась империей такого типа вплоть до начала XX века.
Империя азиатского типа предполагает огромный разрыв между элитой и массами. В Европе XVI–XIX веков государства двигались в направлении интеграции масс в национальную общность, зачастую кристаллизовавшуюся вокруг королевского двора, армии становились больше и лучше экипированными, экономики развивались, а из несметного числа местных диалектов формировались общеупотребительные языки.
Россия неуклюже барахталась между этими двумя различными политическими тенденциями: её бюрократические системы оставались преимущественно азиатскими, тогда как культура стала европейской. Если Россия хотела сохраниться как империя, у неё не оставалось иного выбора, как превратиться в европейскую великую державу, так как от западных соседей её не защищали никакие естественные барьеры. Но за это пришлось дорого заплатить: начиная с XVII века высокая культура, какую Россия предлагала своим народам, была заимствована извне, у той культуры и того образа жизни, которые России приходилось имитировать, чтобы выдержать соревнование с европейскими державами. В этом её отличие, например, от Китая, культура которого развивалась внутри страны. Выбор в пользу Европы означал, что имперские традиции России были чужды народу, чьё имя она носила, и не соответствовали прежним государственным традициям. Вызванные этим противоречия особенно обострились в конце XIX века, когда «европеизация» России ускорилась и другие европейские державы становились нациями.
* * *СТЕПИ. В азиатской части империи ассимиляция новых территорий проходила довольно просто. Экспансия начиналась с возбуждением раздоров в избранном мишенью обществе и переманивания недовольной элиты, что было не так уж трудно, так как обычно это общество представляло собой конфедерацию кланов с кочевой историей. Смена союзника являлась неотъемлемой чертой степной дипломатии и практики войны. По завершении завоевания наступала фаза безжалостного подавления туземного сопротивления так, чтобы ни у кого не возникало сомнений, кто теперь хозяин. Подобным образом всё происходило и в бывшем Казанском ханстве, и Черемисии в 1570–1572 годах, и с восстаниями татар в 1581–1584 годах — все испытали на себе твёрдость новой власти. Казань превратилась в русский город, над которым высились купола православного собора; русские служивые люди получили в награду землю, а русские крестьяне (часто — бывшие воины) могли осесть на новом месте, это также поощрялось. Вслед за ними пришли русские купцы, жаждавшие воспользоваться новыми возможностями для торговли по всей протяжённости бассейна Волги. Местное население не имело права носить оружие. Система крепостей, возведённых на новых рубежах, препятствовала связям покорённого населения со свободными кочевыми народами и служила защитой от набегов крымских и ногайских татар с юга и востока. Каждой присоединённой территорией управлял губернатор, воевода.
После того как прямая угроза восстания и возобновления войны теряла актуальность, московские правители пользовались властью достаточно осторожно, не нарушая без нужды местных обычаев, законов и религиозных устоев. Конечная цель всегда заключалась в обеспечении интеграции новых территорий и населения в империю, но средства достижения этой цели отличались разнообразием и прагматизмом.
Там, где это было возможно практически, местная элита допускалась в элиту государственную: татары-мусульмане входили в состав российского дворянства, но вожди языческих племён черемисов, чувашей, мордвы и вотяков туда попасть не могли, так как их общественное положение, верования и образ жизни оказались слишком чужды и непривычны. Татарская знать поощрялась к принятию православия, что и сделали некоторые из её представителей, но, по крайней мере вначале, этого прямо не требовали. Со временем некоторые из татар стали настоящими помещиками, владевшими русскими крестьянами, в результате чего складывалась парадоксальная ситуация: в христианской империи православные русские оказались в крепостной зависимости от нерусских мусульман. В то же время туземные народы были защищены от крепостного рабства: им гарантировался статус «ясачных людей», то есть данников, чья собственность и образ жизни сохранялись нетронутыми при условии исполнения ими повинностей. Вряд ли можно отыскать более яркий пример того, как потребности империи (в данном случае — получение налогов и мирная ассимиляция) отодвигают на задний план и религиозные, и национальные соображения, несмотря на то, что именно на них основывались имперские притязания Московии. К XVII веку в бассейне Волги сложилась так называемая «луковичная» демография — относительно немногочисленные слои русского населения располагались как на самом верху, так и в самом низу, тогда как туземное население занимало серединное положение.