Мне уже не больно (СИ)

— Зачем ты пришел? — спрашиваю, уже не скрывая недоброжелательности в голосе.
— Просто разведать обстановку. На пару минут позволил себе нечаянную слабость. Мне нужно будет на время отлучиться из города… — Антон замолкает, не продолжив мысль, отбрасывает окурок и засовывает руки в карманы куртки. — Еще увидимся, Вик.
Он кивает мне, разворачивается и идет по улице прочь от здания клуба.
— Никогда! — кричу я ему вслед. — Никогда не возвращайтесь в нашу жизнь, слышишь?
========== 8. Никита ==========
У Ритки только недавно прорезались два верхних и два нижних зуба, но она уже наловчилась точить их о мои пальцы с таким остервенением, что позавидует соседский бульдог.
— Нельзя! — втолковываю весело улыбающейся Рите и легонько щипаю ее за пухлую щечку. — Нельзя кушать своего дядю. Я тебе еще пригожусь.
Рита энергично подпрыгивает у меня на коленях, радостно выдавая «Кит! Кит!» — единственный огрызок моего имени, который в состоянии произнести. Ее прыжки отдаются в ногах тупой едва различимой пульсацией. Мой лечащий врач говорит, что боль — хороший признак возвращения чувствительности. Но когда я просыпаюсь по ночам от диких судорог и ощущения, будто голени мне пытаются ампутировать без анестезии ржавой бензопилой, я совсем так не думаю.
— Никит, это еще что? — в комнату заглядывает Василиса с кухонным полотенцем, перекинутым через плечо. Подходит и берет Риту на руки. — Не позволяй ей плясать у тебя на ногах. Ты ее балуешь, а она потом будет веревки из тебя вить.
Рита отвлекается, рассматривая сережку Василисы из разноцветных бусинок, и зачарованно замирает, выдувая слюнявые пузыри.
— Что поделать, я очень лояльный дядя, — отвечаю с достоинством.
Василиса только закатывает глаза. И ойкает от неожиданности, когда Рита решает присвоить сережку и ловко выдергивает ее у матери из уха. Все-таки внешне она уже очень похожа на Василису, разрезом глаз, аккуратным носиком и пухлыми губами, а вот характером явно пошла в моего братца.
Маленький чертенок.
— Как будто полной комнаты игрушек мало, — смеюсь по-доброму.
Быть может, я действительно слишком мягок в вопросах воспитания Ритки. Но мне очень хочется, чтобы она росла счастливой, почаще улыбалась, щеголяя только-только прорезавшимися зубками, смеялась заливисто и прыгала от избытка искренних детских чувств. И порадовалась однажды тому, что у нее самые классные любящие родители на свете.
— Сегодня ужинаешь у Милославского? — спрашивает Василиса, снимая вторую сережку и отдавая Рите.
— Угу.
Воскресные ужины у Олега Павловича уже стали своеобразной традицией.
— Возьмешь с собой Катю? — спрашивает Василиса, едва заметно улыбаясь и совершенно не замечая, что Рита цепляет сережки ей на волосы, что-то приговаривая на своем непонятном языке. — Олег у меня пытался выспросить на днях, что за дама у тебя появилась.
— Там еще все не настолько серьезно… — смущаюсь и чешу кончик носа.
Катя — девушка с моего потока, красивая, смышленая и обожающая комиксы «Марвел». С ней меня познакомил Дубль еще в начале учебного года, и как-то незаметно, через несколько месяцев общения и постоянных встреч в тусовках первокурсников, у нас с ней дошло до зарождения взаимной легкой симпатии. Не то что бы я был готов к серьезным отношениям после человека, который разделил всю мою жизнь на «до» и «после», но я очень хотел в рамках новой политики «двигаться дальше» не отказывать себе в том, что казалось правильным. А простота Кати в общении, пара нечаянных поцелуев и шутки Дубля с Виком, которые разве что от счастья не сияли, когда видели нас вдвоем, лишь убедили меня в том, что не стоит останавливаться из-за сомнений.
Надо просто жить, как живется. И никогда не оглядываться на прошлое.
— Как знаешь, — усмехается Василиса. — Не забудь выпить таблетки перед выходом.
  *
В особняк меня подбрасывает один из штатных водителей Милославского. Помогает перебраться на коляску и даже дает стрельнуть у него сигарету.
— У Олега Палыча новая машина? — спрашиваю удивленно, замечая припаркованную возле палисадника Мазерати.
 
Водитель скучливо пожимает плечами:
— Я второй день работаю. Да и в основном по охране, так что в тачках босса не ориентируюсь.
Надо же.
Зачем это Милославскому понадобилось расширять штаб телохранителей? Раньше ему сполна хватало двух, да и те большей частью скучали и бесконечно резались в карты в холле. Уже больше года я не слышал ни о покушениях, ни о заговорах и разбушевавшейся преступности в городе.
Я докуриваю и по пандусу заезжаю в дом.
В холле горят все торшеры, люстры и лампы, слепят обилием света и играющих в хрустале бликов. Мраморные полы начищены до блеска, тяжелые портьеры на окнах раздвинуты, сверкают чистотой даже поручни лестницы из красного дерева и каменные изразцы декоративного камина. Дом впервые на моей памяти дышит помпезной пышностью, давит массивом итальянского декора и явственным флером богатства.
Меня встречает сам Милославский. Он выходит со стороны гостиной, слегка опираясь на трость, радушно улыбается и с неожиданным пылом жмет протянутую мной руку.
— Приветствую, молодой человек!
— Здрасьте…
Я оборачиваюсь, заметив, что приоткрыта стеклянная тонированная дверь в зимний сад.
Слишком многое сегодня выбивается из определения «как обычно». Дверь в зимний сад всегда — когда бы я ни появлялся здесь — была заперта на ключ. Я знаю, что старый садовник Арсеньевич наведывается туда раз в два дня, поддерживая необходимый уровень влажности, поливая растения и ухаживая за ними. Но он ни разу не делал этого при мне.
— Что-то случилось? — спрашиваю осторожно, крутя колеса и вслед за Олегом Павловичем направляясь в гостиную. Милославский не в привычной домашней одежде, а в шелковой рубашке и отутюженных брюках, и мне становится стыдно за мои джинсы с драными коленями и красную безразмерную толстовку. Быть может, я забыл о каком-то празднике?
— Много чего, — туманно отзывается Милославский.
Он подхватывает с дивана клетчатый плед и складывает его, вешая на подлокотник. Смотрит куда угодно, только не на меня, и улыбается. Счастливо так, будто ему вернули все ценное, что он когда-либо потерял.
— К нам за ужином кое-кто присоединится, — говорит Олег Павлович с напускной беспечностью, и мне сразу становится не по себе. Надеюсь, он не пригласил Катю, чтобы устроить ей допрос с пристрастием.
Милославский, он как мой отец в свое время, очень пытлив в вопросах, которые напрямую касаются моего благополучия.
— Кое-кто? — переспрашиваю, потому что искренне не понимаю, к чему такая таинственность, ведь я уже слышу мелодичное позвякивание приборов со стороны столовой, где прислуга накрывает к ужину. — Олег Палыч, да что за тайны мадридского двора?
Милославский оборачивается на меня.
Смотрит внимательно и серьезно, уже без единой тени улыбки. Что-то в его напряженной позе и неуверенно приоткрывшихся губах подсказывает, что ответ мне не понравится.
Я слышу смех, доносящийся из столовой. Такой до боли знакомый смех, задевающий нечто жизненно важное глубоко внутри. Мне всегда казалось, что один смех от другого неотличим, но этот, с неизменно пробивающейся в него мягкой хрипотцой, я бы ни с чем не спутал.
Слышу приближающиеся шаги и скрип открываемой двери.
Быстро поднимаю взгляд, хотя все во мне кричит «немедленно отвернись».
Он замирает на пороге, так и не отняв ладони от дверной ручки.
— Привет, Никита, — произносит Алик дрогнувшим от волнения голосом.
Сердце так бешено колотится в груди, что мне кажется, будто этот громкий дробный звук наполняет всю гостиную до краев. Я теряюсь и не знаю, что ответить, потому что мысли растворяются одна за другой в смеси изумления, неверия и легкого душащего испуга.
У Алика отросшие забранные в хвост светлые волосы.
Те же серые ясные глаза, те же выразительные черты лица, тот же ровный разлет бровей — на тон темнее самих волос. Та же манера кривовато ухмыляться, когда он в замешательстве и не знает, что сказать.