Мне уже не больно (СИ)

Новая белая тонкая полоса шрама, идущая от кончика левой брови к уху. Вносящая незначительный изъян в совершенное красивое лицо.
У меня не хватает воздуха в легких.
Это было так просто — прекратить думать о нем, задвинуть на задворки сознания, приглушить боль, когда Алика не было рядом. Но это оказывается выше моих сил, когда я вновь вижу его, живого и ничуть не забытого прямо перед собой.
— О нем шла речь? — резко спрашиваю у смущенно замершего позади кресла Олега Павловича. Собственный голос кажется холодным и чужим. — Тогда я думаю… Что сегодня пренебрегу вашим гостеприимством. Простите.
Я разворачиваю коляску и выезжаю в холл.
Слышу, как на ноте раздражения переговариваются о чем-то Алик с отцом. Даже не оглядываюсь.
А потом меня нагоняет у самой двери Олег Павлович и выставляет вперед трость, не давая выехать на крыльцо.
— Постой, — говорит он мягко и просительно. — Прости уж старика, пожалуйста. Я должен был предупредить, но он приехал только сегодня, рано утром…
Я смотрю в глаза Олега Павловича и вижу в них сожаление, которое лишь слегка оттеняет неуемную радость. У меня невольно щемит сердце. Я прекрасно понимаю, какой душевный подъем он испытал, когда оборвалась в одночасье отцовская боль разлуки с сыном.
Но я не могу разделить его счастье.
Не могу.
— Пожалуйста, — повторяет Олег Павлович настойчивее. — С минуты на минуту должны подъехать Мила и Антон Васильевы. Я прошу всего лишь об одном ужине в кругу дорогих мне людей, — он добавляет тихо и с оттенком обреченности: — Я не заставляю тебя общаться с ним, как прежде. Я не заставляю тебя прощать его, я и сам на него зол. Сейчас я прошу об этом не для него, а для себя, Никита.
Эти слова больно впиваются мне в сердце.
Олег Павлович прекрасно знает, что я не смогу отказать, когда вопрос стоит для него так остро, когда он буквально умоляет меня остаться, наплевав на знаменитую фамильную гордость.
— Только ради вас, — произношу ровно, хотя уже представляю, каким мучением будет сидеть за одним столом с Аликом. — Только потому, что я вас уважаю и люблю.
  *
Повар постарался на славу. Чего стоят только запеченные мидии, рыбные рулеты и многообразие салатов и канапе, поданных на закуску к шампанскому. Стол ломится от блюд и мне кажется, что я наемся еще до того, как подадут горячее. И уж точно сопьюсь, потому что, сам того не замечая, наливаю себе уже третий бокал, разглядывая с неоправданным вниманием салатный листок в собственной тарелке.
Я слышал, как Олег Павлович тихо сказал Алику перед тем, как мы сели за стол: «Будешь чудить или пытаться завести ненужные разговоры, за ухо выволоку из-за дома, как дворового щенка». Это, конечно, заставило Алика смиренно замолчать, но не пресекло его пристальных взглядов, которые я чувствую на себе, даже не оборачиваясь в его сторону.
— Выпускной экзамен по русскому у вас на следующей неделе в четверг, мальчики, — говорит Мила, вилкой выковыривая мидию из раковины. Поражаюсь умению Васильевой даже в той напряженной атмосфере, что витает в столовой, несмотря на расслабляющую джазовую музыку, заводить разговоры легко, будто в подобном составе мы собираемся в конце каждой недели. — А по экономике — в пятницу.
Антон фыркает.
Я украдкой его рассматриваю, примечая, что волосы у него, как и у Алика, заметно отросли, с той лишь разницей, что Васильев не забирает их в хвост. А еще у Антона распухла и налилась красным нездоровым цветом правая щека: где это он успел нарваться на драку?
— Я думал, вы просто купите нам дипломы, чтобы мы могли сразу сосредоточиться на ЕГЭ, — тянет Антон обиженно.
— Еще чего, — отрезает Олег Павлович строго. — Будете сдавать все. Закроете предметы одиннадцатого класса, тогда и будем договариваться о дополнительных датах проведения ЕГЭ.
Господи, как же просто все решается.
Пропусти я один из экзаменов, пришлось бы поступать в универ на год позже. Хотя, как я тут же себе напоминаю, Олег Павлович и в моем случае договорился бы о переносе дат.
— Я уже говорил, что устраивать самосуд, даже если ваша деятельность дала результаты и немало помогла, было целиком и полностью вашим решением. И нести ответственность вы должны за нее сами, — произносит Олег Павлович сухо и тут же, заметив, что Алик поставил свой бокал и намеревается возразить, обращается ко мне с целью перевести разговор: — Как там твоя Катя? Так ее, кажется, зовут?
 
Я замираю, не успев как следует дожевать латук. Сглатываю, запивая сухость во рту шампанским, и судорожно соображаю, что же ответить.
— Катя? — переспрашивает Алик резко.
Да уж. За этим столом не найдется, кажется, ни одной безопасной темы.
— Девушка Никиты, — отвечает Олег Павлович, невозмутимо накладывая себе салат. Не знаю, чего он собирается добиться, спекулируя на теме моих отношений, но явно не душевного спокойствия собственного сына.
— Девушка? — Алик вдруг ухмыляется, но, видя, что я остаюсь предельно серьезным, тут же теряется и мрачнеет. — Да это невозможно.
Во мне от уверенности его небрежного тона зреет раздражение.
— Я не гей, — напоминаю я самым недружелюбным тоном, заставляя Милу смутиться и скрыть неловкое покашливание салфеткой. Антон и вовсе смотрит под потолок, разглядывая хрустальные подвески люстры.
— Неужели? — Алик удивленно вздергивает брови.
Я хочу напомнить ему, что испытывал влечение к человеку своего пола лишь раз в жизни. Но это бы только показало Алику то, чему он так явно искал доказательство — свою исключительность в моих глазах. Самовлюбленный эгоист.
Поэтому я молчу.
И вижу, как темнеют глаза Алика, как играют желваки под кожей у него на подбородке.
— Саша, — предупреждающе произносит Олег Павлович, но Алик не обращает на это внимания и говорит обманчиво мягким тоном:
— Думаешь, она питает к тебе такие сильные чувства? Может, проверим, что станет с чувствами, если ей хорошо заплатить?
Как ни странно, его слова не злят меня и даже не задевают. Только вызывают горькую усмешку.
— Твоя знаменитая жизненная философия — «все можно получить за деньги»? — спрашиваю с усталым вздохом, чувствуя, что меня начинает подташнивать от количества выпитого шампанского. Оно всегда действовало на меня не так, как весь остальной алкоголь. — Только зачем? Чтобы вызвать у меня еще больше презрения? Но это ты и так уже получил. Совершенно бесплатно.
Откатываюсь от стола и в ответ на метнувшийся в мою сторону взгляд Олега Павловича спокойно отвечаю:
— Я всего лишь в уборную.
Когда я выкатываюсь из столовой, то слышу, как с громким звоном разбивается бокал, и как Мила недовольно вскрикивает: «Александр, веди себя нормально!»
  *
Остаток вечера проходит относительно спокойно.
Алкоголь расслабляет меня и примиряет со сложившейся ситуацией. Мы с Олегом Павловичем непринужденно болтаем про сезонные матчи местных баскетбольных команд, и, в конце концов, к обсуждению присоединяются даже Мила с Антоном. Только Алик угрюмо молчит и почти не прикасается к еде. Смотрит в одну точку и не произносит ни слова до конца ужина.
Мила и Антон уходят, попрощавшись.
Олег Павлович, как и всегда, идет похвалить повара за прекрасные блюда.
Я же еду в холл и снимаю с крючка свою ветровку, когда слышу шаги позади. Наверное, это совершенно ненормально, когда ты узнаешь его даже по шагам.
— Прости, — произносит Алик негромко. — Не стоило мне так про девушку… Это я со злости сказал, не серьезно.
— А как же иначе, — фыркаю, натягивая ветровку и выправляя из-под нее капюшон толстовки.
— Никит.
Я нехотя разворачиваю коляску, чтобы посмотреть в его глаза.
И тут же понимаю, что сделал это зря. Взгляд Алика, полный жадного обожания и тоски, заставляет сердце сжаться. Непроизвольно, на сотую долю секунды.
— У тебя с ней все серьезно, да? — спрашивает Алик, вымученно улыбаясь. И выглядит таким несчастным, каким я его не видел никогда. — Ты скажи, я пойму.