Мне уже не больно (СИ)

Дубль что-то с негодованием бормочет себе под нос, пряча колодку карт в кармане висящего на спинке стула медицинского халата. А Никита оборачивается ко мне и спрашивает, прищурившись:
— Вик, ничего не хочешь сказать? Ты нервный какой-то.
У меня холодеет в груди.
Неужели, у меня действительно все на лице написано?
— Да так… — я скребу ногтями загривок, с нарочитым интересом уставившись на карточку меню на столе. — Тебе Уля не звонила вчера?
Ник фыркает:
— Она что, сочинила новую теорию относительно Алика и Антона?
Мы с Дублем таращимся на Ника. Я даже не знаю, что меня удивляет больше — то, что Ульяна в обход моих просьб поднимает эту тему в разговорах с Никитой, или то, что сам Воскресенский относится к вопросу иронично, закатывая глаза и усмехаясь без доли горечи или затаенной грусти.
Ник наклоняется, чтобы поправить язычок кроссовка на левой ноге, и снова выпрямляется, глядя на меня с укором.
— Неужели ты и правда думаешь, что твое нарочитое табу на упоминание его имени не выглядит как попытка меня защитить? — спрашивает он вкрадчиво. — Только от чего? Вик, столько времени прошло. Меня веселят выдумки Ули, но в какой-то мере я даже от них устал. Как и от того, что в моем присутствии все старательно обходят в разговорах Алика.
Ник кидает краткий взгляд на Дубля, и тот смущенно закашливается, опуская взгляд. Видно, и он деликатен в выборе тем для обсуждения.
— Не делайте из меня страдальца, ладно? — со смешком просит Ник.
Не знаю, верю ли я мягкости его тона и беззаботности легкой улыбки. Но очень хочу верить.
Дубль вздыхает, подпирая щеку кулаком. Чтобы замять неловкость, я предлагаю:
— Отметим сдачу сессии? В клубешнике?
— Чур, бронирую випку я! — мгновенно отзывается Дубль.
— Давай монетку бросим, — не соглашаюсь. Мы бросаем пять рублей, и выпадает мой орел. Дубль разочарованно вздыхает.
Ник закатывает глаза:
— У богатых свои причуды…
  *
Гришка до безумия обожает танцевать.
Поэтому, когда мы приходим в клуб, он игнорирует вип-зону, огороженную тонированной стеклянной панелью от основного зала, и тащит меня в гущу толпы.
— Ты попал, Вик, — смеется Дубль, подмигивая мне. Он берет ламинированную карту с перечнем алкогольных коктейлей и вслед за Ником, уже успевшим где-то подхватить шот текилы, пропадает за перегородкой.
Я не горю желанием танцевать, растворяясь в грохоте музыки, вдыхать запахи чужих парфюмов и пота, цепляться пуговицами за девичьи украшения. Но я не могу оторвать взгляда от Гришки, виляющего задом в обтягивающих темных джинсах в такт клубному ритму. Он подвел глаза синим карандашом с блестками. Вкупе со встрепанной светлой шевелюрой и общей миловидностью Гришкиного лица подводка смотрится кичливо и слегка по-пидорски, но он так красив и слажен в танце, что мне эта незамысловатая деталь кажется чертовски правильной.
«Танцуй», — велит Гриша, улыбаясь и ловя мои неуклюже болтающиеся руки, чтобы положить себе на бедра.
Я опасливо оглядываюсь по сторонам.
Но в общей полутьме за ревущей музыкой и постоянным движением толпы никто не замечает двух парней, обжимающихся неподалеку от барной стойки.
Гришка подступает ближе, заставляет меня двигаться зеркально ему. И в какой-то момент, чувствуя, что попадаю в такт, прилежно следуя указаниям, я начинаю ловить от происходящего кайф.
Мы остаемся на три танца, стараниями Гришки раскрепощая меня до такой степени, что я уже не обращаю внимания ни на кого вокруг, полностью отдаваясь на волю музыки. А потом Гришка сам останавливается, откидывает мокрые пряди ото лба и с лукавой улыбкой тащит меня за перегородку.
Здесь тише, чем в зале, но грохот все равно отдается в стенах и полу вибрирующим отзвуком.
— Я думал, вы там до конца смены диджея застряли, — улыбается Дубль, вальяжно раскинувшийся на кожаном диванчике, и двигается, когда Гришка садится рядом. Перед ним на столике уже три пустых бокала из-под «Лонг айленда», хотя пьяным Дубль не выглядит. Просто расслабленным чуть больше, чем обычно.
 
А вот судя по тому, что Ник безуспешно пытается под смех Карины вытащить застрявшую между спицами колеса трубочку от коктейля, ему выпитого оказалось достаточно, чтобы быстро и надежно улететь.
Я усмехаюсь.
Принимаю протянутый Дублем шот, подкрашенный чем-то зеленым. Оборачиваюсь, опрокидывая его в себя, и застываю в оцепенении. Я почти не чувствую, как водка с абсентом обдают жаром все во рту. Не слышу спора Ника и Карины.
Потому что сквозь стекло, поверх голов танцующих в зале я вижу парня в кожанке, который стоит, облокотившись о стойку, и смеется над шуткой бармена.
У него русые, почти до плеч, уложенные в нарочито небрежной манере волосы и пронзительные зеленые глаза. Знакомая лисья ухмылка на тонких губах. Он оборачивается, и мне кажется, хоть это и невозможно сквозь тонированное стекло, что его внимательный изучающий взгляд направлен прямо на меня.
Нежеланная весточка из нашего прошлого.
Антон Васильев.
  *
Под предлогом необходимости проветрить голову и покурить я выхожу на улицу. Стою, тупо разглядывая проплывающие под светом уличных фонарей машины. Подставляю лицо холодному ветру и пытаюсь унять сбившееся с ритма сердцебиение.
Я почти не удивляюсь, когда входная дверь хлопает, и рядом со мной становится Антон.
— Привет, Лебедев, — улыбается он дружелюбно.
Я разворачиваюсь и молча бью его по лицу. Васильев прижимает ладонь к ушибленной мгновенно налившейся красным скуле, морщась от резкой боли, но очень быстро возвращает выражение беспечного самодовольства во взгляде.
— Ты так всех старых знакомых приветствуешь? — спрашивает он со смешком.
— Знакомых ублюдков, — хриплю в ответ и дрожащими пальцами поджигаю сигарету. Никотиновый дым не помогает, только наливает легкие тяжестью. Я стою в немой растерянности какое-то время, а потом спрашиваю ровным почти отчужденным тоном: — Как ты нас здесь нашел?
— Отследить твою бронь не так уж и сложно, — пожимает плечами Антон.
Он тоже закуривает. Ветер треплет его отросшие волосы и полы расстегнутой кожанки.
У меня в голове так много вопросов, что я не знаю, какой задать первым.
— Где Алик?
— Хочешь и его ударить по лицу?
— Нет. Там одним ударом не ограничится, — уверяю я мрачно.
Антон звонко смеется. И в этом смехе так много из прошлого, что я досадливо морщусь из-за чувства волнения и трепета, поднимающегося внутри. Неправильное иррациональное чувство тоски, намекающее на то, что я очень скучаю по былому, вызывает у меня отвращение.
— Он еще не приехал, — отзывается Антон, отсмеявшись. — Заканчивает дела вне города.
— О, вот оно что, — хмыкаю я и произношу дрожащим от ярости голосом: — Можешь передать ему, что его здесь никто не ждет.
— Я не сомневался в том, что ты это скажешь, — негромко бормочет Антон и тут же, не давая мне и слова вставить, спрашивает: — Никита сдал последний экзамен?
Волна гнева, поднимающегося внутри, окольцовывает и душит меня.
Мне хочется врезать ему еще раз, лишь бы научить ни разу больше не задавать вопросов о Нике.
— Как ты…
— Мои люди за ним приглядывают. За всеми вами, — предупреждает мой вопрос Антон. В его голосе звучит все меньше от насмешки, и все больше от серьезности.
Приглядывают, надо же.
Я зло отрывисто смеюсь. Во мне не находится сил удивляться тому, как Антону и Алику хватает наглости следить за нашей жизнью, контролировать ее, даже находясь за пределами города и наших мыслей.
— Как Ульяна? — в голосе Антона чудится плохо скрытое за небрежностью волнение.
— Как будто ты и за ней не следишь, — цежу я сквозь зубы.
— Слежу, — улыбается Антон. — Но хочу слышать от тебя.
Я хочу развернуться и уйти, но слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю сделать хоть шаг в сторону входа:
— Ей без тебя хорошо.
Антон ничего не отвечает. Его зеленые глаза поблескивают в скудном освещении фонаря и кажутся полными невысказанной выдержанной временем грусти.