Девять принцев Амбера. Ружья Авалона

– Отзови псов! Или я пришпилю тебя к земле!
Он что-то приказал собакам, и те отступили. Рэндом с трудом держал пытавшегося вырваться Моргенштерна под уздцы.
– Ну, дорогой братец, что скажешь теперь? – спросил я.
Глаза Джулиана горели холодным голубым огнем, лицо оставалось бесстрастным.
– Если хочешь убить меня, действуй! – заявил он.
– Все в свое время, – успокоил я его, не без удовольствия заметив грязь на идеальных белоснежных доспехах. – А пока скажи-ка, что ты готов отдать за свою жизнь?
– Все, что имею, разумеется.
Я чуть отступил.
– Вставай и лезь на заднее сиденье, – велел я.
Он подчинился; попутно я снял с его пояса кинжал. Рэндом снова сел рядом со мной, прицелившись из пистолета с последним патроном в голову Джулиана.
– Почему бы его просто не прикончить?
– Думаю, он может пригодиться, – сказал я. – Мне многое хочется узнать, а дорога впереди длинная.
Я завел машину, и мы двинулись дальше. Собаки носились вокруг. Моргенштерн скакал за нами не отставая.
– Боюсь, пленник из меня не ахти какой ценный, – заметил Джулиан. – Даже под пытками я смогу рассказать лишь то, что знаю, а это немного.
– Ну начни хотя бы с этого, – предложил я.
– У Эрика позиция самая сильная, – сказал Джулиан, – поскольку он оказался в Амбере, когда все началось. По крайней мере так вижу я, поэтому и предложил ему свою поддержку; будь на его месте один из вас, наверное, я сделал бы то же самое. Эрик поставил меня охранять Арден, ведь здесь один из основных маршрутов. Жерар контролирует подступы со стороны моря на юге, Каина отправили к северным берегам.
– А где Бенедикт? – спросил Рэндом.
– Не знаю. О нем я ничего не слышал. Возможно, он где-то с Блейзом. А может, по-прежнему в Тени и даже не подозревает, что произошло. А может быть, и вовсе умер. О нем уже много лет ни слуху ни духу.
– Сколько у тебя людей в Ардене? – спросил Рэндом.
– Около тысячи, – ответил Джулиан. – И кое-кто наверняка уже за вами наблюдает.
– Если они хотят, чтобы ты остался в живых, лучше бы им только этим и ограничиться, – проговорил Рэндом.
– Ты безусловно прав, – откликнулся Джулиан. – Вынужден заметить, Корвин поступил на редкость умно, взяв меня в плен. Так вы, пожалуй, сможете благополучно проехать через весь лес.
– Жить, значит, хочешь, – съязвил Рэндом.
– Конечно, хочу! А есть шанс?
– А с чего вдруг?
– Ну хотя бы в обмен на то, что я вам рассказал.
Рэндом рассмеялся:
– Ну, допустим, рассказал ты нам очень мало, и, уверен, из тебя можно вытащить куда более ценные сведения. Потом остановимся, проверим. А, Корвин?
– Там видно будет, – сказал я. – Где Фиона?
– Где-то на юге, по-моему, – отозвался Джулиан.
– А Дейдра?
– Не знаю.
– Ллевелла?
– В Ребме.
– Ладно, – сказал я. – По-моему, ты иссяк. Это все?
– Все.
Дальше мы ехали молча. Лес наконец стал редеть. Я уже давно потерял Моргенштерна из виду, хотя время от времени замечал, что ястреб Джулиана все еще кружит над нами. После поворота дорога пошла вверх, к седловине промеж двух пурпурных гор. Топлива осталось меньше четверти бака.
Где-то через час дорогу впереди стиснули две массивные скалы.
– Отличное место для дорожной заставы, – сказал Рэндом.
– Похоже на то, – согласился я. – А как по-твоему, Джулиан?
Он вздохнул:
– Да, есть там пост. Как проехать, сами знаете.
И верно. Когда у шлагбаума навстречу нам вышел стражник в зеленом и коричневом, с клинком наголо – я ткнул пальцем на заднее сиденье и спросил:
– Сечешь расклад?
Он усек. Да и нас узнал. А потому поспешил поднять шлагбаум и даже отсалютовал нам вслед.
Мы миновали еще две заставы, пока одолевали седловину промеж скал. Ястреб куда-то исчез. За это время мы поднялись на несколько тысяч футов, и я затормозил на краю утеса. Справа не было ничего, кроме долгого полета вниз.
– Выходи, – велел я. – Теперь тебе придется прогуляться.
Джулиан побледнел.
– Я скулить не стану, – сказал он. – И умолять вас подарить мне жизнь тоже не буду. – И вышел из машины.
 
– Черт, – воскликнул я. – А я-то надеялся! Ладно, иди встань на самом краю. Немного ближе, пожалуйста. – Рэндом по-прежнему держал его на мушке. – Чуть раньше ты говорил, что поддержал бы любого, кто оказался бы на месте Эрика.
– Это так.
– Посмотри вниз.
Джулиан посмотрел. Падать пришлось бы долго.
– Вот так, – сказал я. – Вспомнишь наш разговор, когда события примут иной ход. А еще вспомнишь, кто подарил тебе жизнь тогда, когда другой непременно отнял бы ее. Пошли, Рэндом. Пора ехать.
Он так и остался стоять там, на самом краю пропасти, тяжело дыша и сдвинув брови в одну линию.
Когда мы добрались до вершины, бензин почти кончился. Я выключил двигатель и начал долгий спуск.
– А ведь ты не утратил былой хватки, – сказал Рэндом. – Сам-то я, скорее всего, прикончил бы его – за все хорошее. Однако ты, по-моему, верно поступил: он еще окажет нам поддержку – если, разумеется, мы сможем одолеть Эрика. А пока, конечно, расскажет Эрику обо всем, что случилось.
– Само собой, – кивнул я.
– А у тебя причин желать ему смерти больше, чем у любого из нас.
Я улыбнулся:
– Личным чувствам не место в политике, законодательстве и бизнесе.
Рэндом раскурил две сигареты и одну протянул мне.
Посмотрев вниз сквозь клубы сигаретного дыма, я впервые увидел море. Под темно-голубыми, почти ночными небесами, под золотистым солнцем море переливалось яркими красками, как на холсте мариниста, густо-синее, почти фиолетовое; у меня в глазах защипало. И тут я перешел на язык, которого вроде и не знал никогда – вернее, не помнил, что знаю, – и понял, что цитирую «Балладу о пересекающих морские просторы», а Рэндом внимательно слушал и, когда я умолк, спросил меня:
– Слышал, что ее сочинил ты. Это так?
– Все это было так давно, что я сам уже не помню.
Мы по-прежнему скользили по узкой горной дороге куда-то влево, по направлению к лесистой долине, а море все шире и шире открывалось нашему взору.
– Маяк Кабры [41], – Рэндом указал на гигантскую серую башню, что вздымалась прямо из волн морских за несколько миль от берега. – Я уж почти его забыл…
– Я тоже, – откликнулся я. – Очень странно чувствуешь себя, когда возвращаешься назад. – И тут до меня окончательно дошло, что мы говорим уже не по-английски, а на языке, называемом тари [42].
Через полчаса мы спустились вниз. Я старался катить по инерции так долго, как только мог. Когда мотор снова заработал, целая стая темных птиц с шумом взвилась над кустами слева от нас. Какая-то серая, похожая на волка тварь вынырнула из зарослей и тут же снова скрылась; однако олень, которого эта тварь преследовала, успел ускакать прочь. Нас окружала сочная и буйная растительность, хотя и не настолько густая, как в Арденском лесу. Долина полого, но упорно спускалась к морю.
Слева толпились, возвышаясь друг над другом, горы.
Чем дальше мы углублялись в долину, тем лучше становилась видна могучая гора, по одному из плеч которой мы только что спустились. Горы рядами подступали к самому морю: они как бы росли, а с плеч их свисала мантия, отороченная зеленью, мальвой, багрецом, золотом и лазуритом. Обращенных к морю склонов отсюда, из лесистой долины, не было видно, однако над крайней и самой высокой вершиной висела вуаль призрачных облаков, и солнце, временами выглядывая из-под этой вуали, окрашивало ее огнем. До этой вершины нам еще оставалось миль тридцать пять, прикинул я, а бензин почти на нуле. Но я знал, что наша цель там, и стремление поскорее оказаться там охватило мою душу. Рэндом смотрел в том же направлении.
– Он там… – проговорил я.
– Я почти позабыл, – откликнулся он.
Когда мы снова тронулись с места, я обратил внимание, что брюки мои приобрели необычный блеск. Я присмотрелся повнимательнее: штанины сузились у щиколотки, манжеты исчезли. Тогда я стал оглядывать себя с головы до ног. Рубашка моя теперь больше походила на легкую куртку, черную, отороченную серебром. Ремень стал значительно шире. Внешние швы штанов также засеребрились.