Это лишь игра (СИ)

– Если бы!
Но Соня ничего не желает слушать. И из столовой мы уже идем молча. А на следующей перемене Ямпольский подходит к нашей парте и, упираясь одной рукой в столешницу, второй – в спинку Сониного стула, склоняется. Практически нависает над ней.
Она, ахнув, в мгновение ока становится прямо пунцовой, а он вкрадчиво шелестит:
– Сонечка, можно тебя на пару слов?
И вразвалочку идет к двери. Она бросает на меня ошалелый взгляд, вопрошая: что делать?! Но он оборачивается и снова зовет:
– Сонь, идешь?
Теперь даже я вижу, как трясутся ее руки. Она поднимается и неуклюже выходит в коридор вслед за Ямпольским.
Я не могу усидеть на месте. Через пару минут встаю, подзываю Петьку – для храбрости. Он с Шатохиным болтает о чем-то в конце кабинета. Сразу поднимается новая волна пошлых шуточек про нас с Чернышовым. Правда, уже не такая мощная, как утром. Видимо, фантазия у наших шутников иссякла. Все равно, конечно, неприятно. Но я беру пример с англичанки – игнорирую. Даже не вслушиваюсь.
Хорошо хоть Горра в кабинете нет – при нем мне даже дышать тяжело. Сегодня он на меня не пялится как все последние дни. Ну вот только утром, перед уроками. И потом еще раз, когда в дверях случайно столкнулись, он меня таким льдом обдал… Мне даже презрение почудилось в его взгляде. Но потом всё – больше вообще не смотрел и не замечал, как когда-то раньше. Вот только это почему-то еще больше нагнетает обстановку. Или я уже с ума схожу…
Петька неспеша направляется ко мне, по пути оглядываясь на Шатохина и еще что-то ему со смехом отвечая. Тошнота у него явно уже прошла.
– Что? – спрашивает у меня, подходя поближе.
– Давай выйдем? – прошу его и подмечаю, что он неуверенно мнется. Словно и отказать не может, и идти со мной ему не хочется. Я стараюсь не подпускать обиду, хотя это его нежелание меня кольнуло. К тому же он все-таки соглашается.
– Ну что? Что ты хотела? Лен… – бубнит Петька, следуя за мной, а я ищу глазами Соню и Ямпольского. И не нахожу. Набираю ее, но долгие гудки остаются без ответа.
Я мечусь туда-сюда по коридору, натыкаюсь на людей, верчу головой во все стороны. Их нет поблизости.
И вроде бы правда – что такого? Но меня охватывает дурное предчувствие. Безотчетное ощущение надвигающейся беды и собственной беспомощности.
– Куда он ее увел? – спрашиваю Петьку.
– Кто? Кого? – хлопает он глазами.
– Ямпольский! Соньку!
– Да понятия не имею. Ну увел и увел. К чему такой кипеш? Она только счастлива, поди.
– Давай ее найдем! Пожалуйста…
Ответить Петька не успевает – раздается звонок. Коридор быстро пустеет.
– Сейчас они сами придут. Идем, – Петька затягивает меня обратно в кабинет.
Спустя пару минут Ямпольский и правда заходит в класс. Но почему-то вместе с Горром.
Горр, ни на кого не глядя, идет к своей парте. А Ямпольский… он вдруг бросает взгляд на меня и подмигивает.
А Сони так и нет…
  
23. Лена
 
Я иду домой быстро, почти бегом, едва сдерживая слезы. В груди жжет, а в горле комом стоит обида.
Ненавижу Горра! Может, это звучит ужасно, может, так говорить нельзя, но я ненавижу его как никого и никогда. Подонок! Мерзавец и подонок! Жестокий, циничный, бездушный!
Он – страшный человек. Гораздо страшнее глупого и вечно кривляющегося Гаврилова, Ямпольского… да всех вместе. Они ведь просто пляшут под его дудку не от большого ума. А вот он…
Если Горр уже сейчас ломает людей как ему вздумается, людей, которые ему ничего плохого не сделали, то жутко представить, каким он станет потом. И как он обойдется с теми, кто перейдет ему дорогу.
Я не понимаю, зачем ему всё это надо. Просто ради развлечения? От нечего делать? Вот так легко и просто он убил нашу долгую дружбу, потоптался на чужих чувствах, походя разбил сердце несчастной Соне, да и мне…
И главное, я даже не поняла, как так вышло, что лучшая подруга, моя Сонька, с которой мы дружим с первого класса, считает теперь меня своим злейшим врагом…
Столько ужасных слов она мне наговорила! Столько несправедливых обвинений на меня обрушила! И за что? Не понимаю…
 
И Петька, как назло, остался в школе – мне даже выговориться сейчас некому.
Забегаю в наш двор, чуть не сбиваю с ног соседку. Выдавливаю из себя «извините» и «здрасьте». А потом еще минут пять выслушиваю ее жалобы на коммунальщиков, на гололед, на больную спину. Бездумно ей киваю, поддакиваю, а у самой так и звенят в голове Сонькины слова:
«Ты – гадина! Змея! Подлая дрянь! Ненавижу тебя! Не подходи ко мне! Не звони! Знать тебя не хочу!».
Соседка уходит к себе, а я наконец захожу домой. Бабушка, тихонько напевая, что-то готовит на кухне. Не хочу ее пугать, не хочу расстраивать, но держать всё в себе уже нет сил.
Скинув сапоги, шапку, пуховик, прохожу в свой закуток и буквально валюсь на кровать, лицом в подушку. И тут же из меня выплескиваются рыдания. Я стараюсь их заглушить, но куда там!
Бабушка трясет меня за плечо. Голос ее звучит испуганно.
– Леночка, что случилось? Что с тобой, детка? Скажи скорее…
Потом она присаживается с краю и тянет меня к себе. Я на секунду поднимаю голову от подушки, сажусь рядом с ней.
– Что произошло? Тебя обидел кто-то?
– Бабушка… мне так плохо… – стону я и снова начинаю рыдать, уткнувшись мокрым лицом в ее плечо. Она обнимает меня, бормочет что-то утешительное, а я будто сорвалась со всех тормозов – реву и не могу остановиться. И не замечаю, как в ушах уже частит пульс пулеметной очередью, как горло сдавливает спазм.
– Не плачь, Леночка, успокойся… давай ты мне все расскажешь… вместе что-нибудь придумаем… вот увидишь. Не плачь, ты же знаешь – тебе нельзя. Давай я тебе чай заварю с ромашкой…
Постепенно плач переходит в кашель, а затем в хрип. И тут уже я чувствую – задыхаюсь. Хватаю ртом воздух, но не могу вдохнуть. Перед глазами всё плывет и темнеет. Бабушка подскакивает, а через мгновение торопливо сует мне в рот таблетку.
– Давай… разжуй скорее… да что ж такое, господи… сейчас воды еще принесу…
Таблетка кашицей размазывается по нёбу и языку. Но вдохнуть все еще не могу. В изнеможении валюсь на кровать. Сознание уплывает.
– На, попей…
Бабушка приподнимает мою голову. О зубы бьется край стакана, вода льется по подбородку, и блузка тотчас становится мокрой на груди, но кое-как я все же умудряюсь сделать пару мелких глотков. И снова бессильно роняю голову. Дышать чуть легче. Но грудь будто придавило камнем, и за ребрами боль такая жгучая – не пошелохнуться.
– Господи, Леночка, ты аж посерела вся! Доченька моя…
А я даже ответить ничего не могу. Потом слышу – она звонит в скорую, а затем испуганно кричит в трубку:
– Приезжайте! Скорее! Внучке плохо… у нее больное сердце… приступ… семнадцать лет…
Её голос звучит издалека, искаженно, будто пробивается сквозь толщу воды. А потом и вовсе стихает вместе с прочими звуками, тенями, запахами. Но в следующий миг бабушкин голос вновь прорезается. И уже не один. Слышу и другие голоса, чужие, мужской и женский.
С трудом поднимаю отяжелевшие веки. По чуть-чуть. Сначала вижу лишь мутный свет, но постепенно картинка проясняется, словно настраивается фокус.
– Леночка! Очнулась! – охает бабушка и склоняется надо мной. Слегка проводит теплой ладонью по лбу, по волосам. – Как же ты меня напугала…
Рядом на табуретке сидит мужчина-врач, смотрит на меня внимательно.
На тумбочке – использованный шприц и пустая ампула. Возле кровати на полу – оранжевый ящик с медикаментами.
– Говорите, такие приступы у нее случались и раньше? – спрашивает он, не отрывая от меня взгляда. – Как часто?
– Ну вот такие – не очень часто. Даже редко. Мы же лечимся… поддерживаем… Просто сегодня Лена пришла сильно расстроенная, а ей нельзя нервничать. Нам так и говорит наш участковый кардиолог. Чтобы стрессов избегали. И простуд тоже…
Мужчина, не старый, но полностью седой, задумчиво кивает.