Это лишь игра (СИ)

– Как себя чувствуешь? Стало легче?
Я тоже киваю. Пробую ответить, но губы слиплись.
– Сейчас сделаем тебе ЭКГ.
Женщина, которая до этого сидела в стороне, подносит еще один ящик. Распахивает крышку, достает манжеты, присоски с множеством проводков и сам аппарат. Пока я лежу с этими штуками, врач продолжает расспрашивать бабушку:
– Когда, говорите, была операция на сердце?
– В два года. Но тогда нам только сузили проток. Надо будет потом еще одну операцию сделать. Но уже после восемнадцати. В следующем году. Так сказали врачи. А пока мы наблюдаемся у кардиолога. Раз в год ложимся в больницу. Проходим обследования. Там и прокапывают заодно, и препараты подбирают…
– Ясно.
Он разворачивает листы с кардиограммой, но что в них видит – нам не говорит. Потом снова переключает внимание на меня:
– Давай-ка сейчас тебя ещё послушаем.
Бабушка помогает мне подняться с кровати. Мне и правда легче – во всяком случае, дышу- не задыхаюсь, да и боль в груди стихла. Только слабость по всему телу ужасная, и голова идёт кругом.
Я даже прикрываю глаза, пока он с озабоченным выражением лица прикладывает холодную мембрану к коже. Так головокружение меньше, но ноги в коленях все равно подгибаются.
– Шумы мне не нравятся, – хмуро изрекает он. – Давно были у своего врача? Ещё осенью? Сходите. В самое ближайшее время. Ну а сейчас в больницу ехать – особого смысла нет. Приступ мы купировали. Сделаем еще один укольчик с успокоительным. Пусть отлежится. Если станет хуже – вызывайте снова.
Когда они уходят, бабушка помогает мне переодеться в домашнее. Потом укладывает поудобнее. И лишь затем спрашивает:
– Что случилось-то, Леночка? Кто тебя так обидел?
Я долго молчу. От бабушки у меня тайн нет, но сейчас почему-то правда дается мне с трудом.
– Мы с Соней поссорились, – наконец говорю я.
– Бог ты мой… Так сильно, что ли? Из-за чего? Вы же с ней сроду не ссорились, не разлей вода…
Я прикрываю глаза. И снова вижу как вживую. Вот я подошла после урока к Ямпольскому, спросила, где Соня. Она ведь так и не появилась. И на звонки-сообщения не отвечала.
Ямпольский обвел меня липким взглядом и, ухмыляясь, выдал:
– Поцелуй – скажу.
– Я серьезно.
– Я тоже. Уверяю, тебе понравится. Черный так не умеет.
Я отшатнулась от него. Решила сама пойти ее поискать. А когда выходила из кабинета, услышала, как Горр ему небрежно бросил:
– Идиот.
– А что, мне ей цветы дарить?
Что ему ответил Горр, и ответил ли – без понятия. Не успела услышать. Уже выскочила в коридор, где от гвалта оглохнуть можно было.
Соню я так и не обнаружила, хоть и обошла все этажи. Где уж она пряталась – не знаю, но на последний урок Соня все-таки пришла. Лицо опухшее, глаза красные. Она явно плакала. Но на все мои вопросы Соня только отмалчивалась. И до самого звонка она так и просидела закаменевшая.
Потом мы вместе спустились в гардероб. То есть, она шла впереди, по-прежнему со мной не разговаривая. А я – следом, гадая, как ее растормошить, как привести в чувство. И как хотя бы узнать, что с ней случилось.
А затем в гардероб ввалился Ямпольский. Я как раз куртку надевала. Он ее у меня из рук выхватил, а когда я обернулась в недоумении ­– вдруг мне её падал, ещё и этак галантно. Я, конечно, опешила от его выходки. Понимаю же, что это всё какой-то дурацкий прикол. Ну, какой из него джентльмен?
Надела пуховик, отошла к Соньке. А на нее смотреть уже больно. Ее будто корежит всю внутри. В глазах – черное, необъятное горе. А Ямпольский опять ко мне подлез, встал рядом, приобнял за плечи. Я руку скинула, но он ничуть не смутился. Говорит как ни в чем не бывало. Даже нет, говорит так, будто мы с ним близкие друзья:
– Лен, ты чё, щас домой?
– Ну, конечно.
– А мы с пацанами в спортзал. В пятницу же турнир. Вот тренироваться будем. Не хочешь посмотреть?
– Не хочу, – в полном недоумении сказала я.
– Слушай, может, погуляем вечером? Или в кино сходим?
Я даже ответить ему не успела, как Соня сорвалась с места и пулей вылетела из гардероба. Даже шарф свой забыла и перчатки. Я их подобрала и побежала за ней. Догнала уже на улице, у ворот. Сунула ей в руки вещи. Говорю: «Сонь, ты из-за Ямпольского плакала? Он тебе что-то сделал или сказал?».
 
Соня прищурилась и вдруг выпалила зло:
– Хватит! Хватит уже твоей фальшивой заботы. Теперь понятно, почему ты отговаривала меня общаться с Антоном. Я думала, мы – подруги!
– Конечно же, мы подруги! – ошарашенно заверила ее я.
– Ну да, – горько хмыкнула она, а у самой губы задрожали, а на глаза навернулись слезы. – С такими подругами и врагов не надо!
– Соня, да о чем ты? Ямпольский тебе что-то наплел? Не верь ему. И в гардеробе он просто прикалывался. Ну чего ты?
Но она меня не слышала.
– Уйди от меня! Видеть тебя не могу! – почти кричала она сквозь плач.
И чем больше я пыталась до нее достучаться, тем сильнее она впадала в какое-то неистовство.
– Меня от тебя тошнит! Не лезь ко мне! Отстань!
А под конец она выкрикивала мне в лицо такие страшные слова… как будто била ими, наотмашь, насмерть.
А потом из школы вышли наши девчонки. И, конечно, они всё слышали. И видели. Они даже специально остановились посмотреть на это шоу. Затем Михайловская позвала Соню.
– Да что ты перед ней еще распинаешься, Сонька? Крыса она. Пошли лучше с нами. Давай, давай, идем!
Михайловская взяла Соню под руку, и та пошла с ними. А я осталась одна…
Одна на дороге, и вообще – одна…
Нет, всего этого я ни за что не расскажу бабушке.
Я внушаю себе, что это не Соня мне говорила, а ее обида и боль. Соня всегда была слишком эмоциональной. С детства из-за пустяков убивалась и рыдала в три ручья, зато и отходила быстро, а когда радовалась, то скакала до потолка, любила весь мир и заражала своей бурной радостью всех вокруг. А сегодня… сегодня она была не в себе. Ее обманули. Это всё Горр. А Соня просто жертва его манипуляций.
Правда мне от этого ничуть не легче…
  
24. Лена
 
Вечером слышу, как приходит домой Петька, но ко мне почему-то не забегает. Хотя раньше – всегда. А то и по сто раз в день.
Мне не обидно, но тягостное чувство в душе от этого становится еще острее. Он и не обязан заходить, напоминаю себе. И вообще, может, устал человек. Он ведь тоже сегодня тренировался, готовился к соревнованиям. Еще и в капитаны собрался – двойная ответственность на нем.
И потом, может, даже и хорошо, что не забежал, потому что пришлось бы что-то рассказывать про Соню, а мне о ней даже думать больно.
Бабушка вокруг меня хлопочет. Спрашивает, что для меня вкусненького приготовить: булочки, домашнее печенье, шарлотку. Как будто шарлоткой можно облегчить душевную боль. Но ее суетливая забота трогает до слез.
– Ничего не надо, бабуль, просто посиди со мной, – прошу я. Ловлю ее теплую, сухую ладонь. Бабушка послушно садится.
– Из-за чего вы с Соней поссорились? Может, все не так ужасно, как тебе кажется?
– Всё ужасно, – качаю я головой.
– Выговорись – легче станет.
Я кратко и сбивчиво рассказываю ей про Соньку (опуская, конечно же, все её жуткие слова), про Ямпольского и особенно – про Горра. Описываю бабушке, как он выглядит, как держится, как взирает на всех свысока и, главное, как недавно пообещал доказать, какие плохие у меня друзья. И в конце концов ловлю себя на том, что почти час о нем одном говорю.
– Ну, просто демон-искуситель какой-то, – вздыхает бабушка.
– Он очень-очень страшный и плохой человек, – заверяю я бабушку.
– Ну, ничего. Соня остынет, одумается и помиритесь. Ну а в нашем Петруше я уверена на все сто. Так что ничего у вашего страшного и плохого человека не получится. Кстати, что-то Петя к нам сегодня даже не зашел…
– Он допоздна тренировался. У них там скоро турнир, – объясняю я, а сама чувствую, будто оправдываю его перед бабушкой и перед собой. Наверное, это просто из-за Сони я теперь боюсь и с ним рассориться.