Тихий шепот (ЛП)

— Нет. Я сам.
А как он собирается сам обрабатывать рану на спине? Я качаю головой в сторону и показываю ему: «Плечо.»
Он игнорирует меня и тянется за антисептическим спреем. О, ради Бога, он такой чертовски упрямый. Я кладу свою руку поверх его руки и прижимаю другую руку к его груди. Медленно, кончиком пальца я провожу по буквам на его груди.
П-О-Ж-А-Л-У-Й-С-Т-А
Он смотрит на мой палец, потом встречается со мной взглядом, и на лице у него появляется такое выражение... Я не могу сказать точно, но кажется, что это уязвимость.
— Хорошо, — говорит он и, взяв меня за талию садит на столешницу.
Несколько мгновений он просто стоит на месте — руками держится за край столешницы по обе стороны от меня, он поддался немного вперед телом, и решительно сжал челюсть. Наши лица находятся так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже, а глубокий синий цвет его глаз внимательно наблюдает за мной.
— Зрелище не из приятных, Бьянка, — говорит Михаил ровным голосом, и с отстраненным лицом. — Если ты не в силах это вынести, просто скажи.
У меня нет проблем с кровью. Он это уже знает. Он чего-то не договаривает. Михаил поворачивается ко мне спиной и начинает расстегивать рубашку. Чувство ужаса нарастает. Я помню его руку с того единственного раза, когда ее видела. Он всегда носит вещи с длинными рукавами, а той ночью, когда я провела руками по его спине, я почувствовала на его коже бугорки. Хотя было слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Его нерешительность связана вовсе не с раной. Он не хочет, чтобы я видела его спину.
Михаил заканчивает расстегивать рубашку, снимает ее и бросает на пол. Я смотрю на его спину, слезы наворачиваются на глаза, не смотря на все мое самообладание, я не могу их сдержать. Длинные, слегка выступающие, но поблекшие от возраста рубцы пересекают его спину словно от плети. Старые раны. Их так... так много. Осталось несколько участков нетронутой кожи, но в остальном вся его спина представляет собой гобелен из рубцовой ткани.
Я на секунду закрываю глаза и смахиваю слезы рукой. Снова смотрю на него, Михаил все еще стоит в той же позе, спиной ко мне, смотрит прямо перед собой и дает мне возможность собраться с мыслями. Я делаю глубокий вдох, достаю компресс и антисептический спрей и уделяю внимание порезу на его левой лопатке. Он не очень глубокий, возможно, швы накладывать не придется. Я несколько раз протираю порез стерильной марлей, смазываю его кремом с антибиотиком, затем накладываю фиксирую порез с помощью стежками-бабочками. После этого накладываю слой марли и закрепляю ее несколькими полосками медицинской ленты. Я делаю еще один вдох, чтобы подготовиться к предстоящей боли, и кладу руку на его плечо.
— Повернись, Михаил. — Мой голос такой тихий, едва слышный шепот, но кажется, что я кричу, потому что горло болит так, будто кто-то скребет наждачной бумагой по моим голосовым связкам.
Михаил поворачивается ко мне так быстро и внезапно, что я вздрагиваю. Он смотрит на меня так, будто у меня выросла еще одна голова. Я перевожу взгляд на его грудь. Следов плети нет, но есть ожоги на боку и животе, а также множество шрамов от ножевых порезов, как на его руках. Боже, как он вообще жив?
Я смотрю на его замкнутое лицо, поднимаю руки и зарываю их в его волосы. Не отрывая взгляда от его глаз, я просовываю один палец под нитку его повязки и жду. Он не говорит ни слова, стиснул зубы и кивает. Я в ответ и снимаю повязку.
У него по-прежнему оба глаза, но если левый глаз ясный и темно-синий, то радужная оболочка правого гораздо бледнее и туманнее. На коже вокруг него и на веке есть несколько сильных рубцов, как будто кто-то пытался удалить ему глаз.
— Правый глаз видит лишь на пять процентов, — говорит он отстраненным голосом, — но он мешает видеть левому, из-за чего зрение расплывается. Я постоянно ношу повязку, кроме сна, тренировок и душа.
О, Михаил. ...что с тобой случилось? Хотелось бы знать, расскажет ли он мне когда-нибудь, что с ним случилось. Поскольку я сижу высоко, мы почти лицом к лицу, поэтому я беру в ладони его лицо ощущая жесткие бугры на его коже и наклоняюсь вперед, чтобы наши носы соприкоснулись.
 
— Господи, Бьянка. — Он закрывает глаза и прикасается своим лбом к моему. — Как ты можешь смотреть на меня?
Я протягиваю руку, чтобы убрать прядь его волос, упавшую на лоб, и провожу тыльной стороной ладони по его правой щеке. Боль, которую он испытал при этом, должна была быть невыносимой. Самый длинный из шрамов рассекает его правую бровь на две части, и я провожу пальцем по нему, затем по носу, пока не дохожу до рта.
— Я думаю... — Мое горло кричит от боли, но я все равно продолжаю. — Ты... сексуальный.
Обхватываю его лицо ладонями и целую в губы. Потом еще и еще. Я одержима его губами. Мне кажется, я могла бы часами просто его целовать.
— Ты сумасшедшая, solnyshko.
Нет, не сумасшедшая. Просто влюблена в него.
Мне плевать на шрамы и его глаза. Для меня он самый красивый мужчина, которого я когда-либо встречала. Медленно, я скольжу руками по его груди и прессу, пока не добираюсь до пояса его брюк и начинаю их расстегивать. Михаил издает звук, напоминающий рычание, подхватывает меня и несет в спальню.
— Снимай одежду, — говорит он, укладывая меня на кровать.
Я в рекордно короткие сроки освобождаюсь от футболки и джинсов, вожусь с застежкой лифчика, пока он зацепляет пальцами за пояс трусиков и спускает их вниз по моим ногам.
— Ты, — он целует мою лодыжку, — такая чертовски красивая. — Еще один поцелуй, на бедре.
Я смотрю, как он наклоняется, зарывается лицом между моих ног и лижет мою киску.
— Я не слишком привлекательный, — еще одно лизание, — но я сделаю так, что ты Бьянка никогда не подумаешь ни о каком другом мужчине.
Он вводит в меня один палец и начинает сосать клитор. Для меня слишком много, но в то же время хочу еще. Он вводит еще один палец, и, о... Боже, кажется, я сейчас кончу. Он растягивает мои стеночки, языком обводит клитор, и я выгибаюсь дугой на кровати, когда волна удовольствия накатывает на меня. Михаил отстраняется от моей киски, и вскоре я чувствую головку его члена у своего входа, но он не входит в меня сразу. Вместо этого нависает надо мной, сжимает мою шею, и он смотрит на меня разными по цвету глазами.
— Моя! — грозно воскликнул он и начал медленно проникать в меня членом, так медленно, что мне показалось, что я сойду с ума. — Если я увижу, что хоть один мужчина прикоснулся к тебе Бьянка, я убью его. — Он подхватывает ладонями под ягодицы и погружается в меня до основания, а затем отступает.
Я делаю резкий вдох, и мои глаза закатываются. Михаил закидывает мои ноги к себе на плечи, чтобы глубже войти в меня. Он снова попадает в эту точку, и я чувствую, что приближаюсь к апогею. Когда он приподнимает мои бедра с кровати и входит в меня, дрожь начинает сотрясать мое тело. За веками вспыхивают белые звезды, пока я переживаю свой оргазм, а Михаил продолжает входить в меня, уничтожая меня самым лучшим способом.
Глава 11
 
 
Счастье. Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему счастливым. Удовлетворение - да. Но такого восторга, чувство невесомости, которое наполняет все мое тело, незнакомо. Я смотрю на Бьянку, которая прижалась у меня под боком, ее рука на моей груди, а нога просунута между моими, что греет душу.
— Я должен встать, — шепчу я и целую Бьянку в макушку. — Сиси придет с Леной через полчаса.
Она поднимает на меня глаза, улыбается и тянется к моей руке, чтобы осмотреть пальцы. Убедившись, что пластыри на месте, она садится и просит меня повернуться. Шторы на окнах раздвинуты, и вся комната залита светом, выставляя на всеобщее обозрение каждую отметину на моей коже. Тем не менее, я переворачиваюсь на живот и, глядя на окно, жду.
Она кладет ладонь мне на поясницу и медленно ведет руку вверх, ее прикосновение невероятно легкое. Я чувствую покалывание, когда ее волосы падают на мою кожу, а затем ее легкие поцелуи между лопаток, где шрамы сильнее всего.