Все случилось на Джеллико-роуд

— Я нырну, — вызывается Раффи. — Я плавала дистанцию полтора километра и дольше всех могу задерживать дыхание.

Я смотрю на ребят. Кажется, Раффи в один миг отняла у них всю мужественность.

— Да вы не расстраивайтесь. У меня просто легкие лучше, — утешает она, выразительно смотрит на меня и снимает обувь и носки. Ребята все еще не могут справиться с ударом, а я усаживаюсь поудобнее, обхватив колени, и наблюдаю за всем этим представлением.

— А откуда ты знаешь, что Григгс не плавает на длинные дистанции? — спрашивает Сантанджело. — Может, у него тоже отличные легкие.

— Потому что он выглядит как игрок в регби, а не пловец, — объясняет Раффи. — А ты похож на футболиста. Пловцы выглядят как я.

— А я на кого похожа? — интересуюсь я.

Все трое поворачиваются о мне. У меня высокий рост, но спортивной меня не назвать. Я просто тощая и длинная.

— Ты похожа на человека, который может уничтожить противника в шахматах, — решает Раффи.

— Вообще-то я два года подряд была чемпионкой школы по настольному теннису, — напоминаю я.

— Но ты не пловец, — говорит она.

— Ты всего-то раз обогнала меня на полуторакилометровой, — встревает Сантанджело.

Я вижу, что это рискует затянуться, а у меня нет настроения.

— Слушайте, — начинаю я, — он победил тебя в конкурсе по орфографии. Она обогнала тебя на полуторакилометровой. Давайте уже покончим с этим приключением Великолепной четверки и поедем домой.

— Я думаю, нырять лучше вдвоем, — заявляет Раффи, снимая топик.

— Отвернись, — велит Сантанджело Григгсу, когда она начинает расстегивать джинсы.

— Ну уж нет.

Раффи раздевается до трусов и майки и легко ныряет. Ее голова появляется над водой. У нее стучат зубы. Сантанджело тоже начинает раздеваться, и на этот раз уже я не планирую отворачиваться.

Как только Сантанджело и Раффи скрываются под водой, Григгс наклоняется и целует меня. Целует жадно, как будто уже лет сто мечтал это сделать и теперь никак не насытится, но через несколько секунд я открываю глаза и смотрю на него.

— Глаза надо закрывать, — слегка озадаченно говорит он.

— Лично мне ничего не надо, — отвечаю я, отодвигаясь от него и глядя на реку в ожидании возвращения Раффи и Сантанджело.

— У нас какая-то проблема?

— Нет никаких «нас».

— Серьезно? Потому что в прошлую субботу ты дала мне понять, что есть.

— С прошлой субботы прошло не меньше шести дней, и, скажем так, за это время ты дал мне понять, что я ошибалась.

— Вокруг нас постоянно вертится цирк имени Сантанджело и эта маленькая зараза, которая бегает, как пришитая, то ли за тобой, то ли за мной, а когда их нет, Казанова Кэссиди едва ли в рот тебе не заглядывает, или Раффи смотрит на меня этим взглядом, типа, «у нас тут девчачьи разговоры», — возмущается он. — Так что, если я не уделял тебе внимания…

— То есть ты открыто это признаешь. Что можешь просто на время выключить чувства.

— Да плевать, как скажешь. Мне уже ничего не нужно.

— Вот и прекрасно, потому что мне изначально это было не нужно!

Я чувствую себя на шоу Джерри Спрингера[10] и уже готова произнести слова «мой парень» с видом обиженной афроамериканки. Ничего не могу с собой поделать.

Сантанджело всплывает на поверхность, и мне становится стыдно, ведь я почти забыла о наших ныряльщиках. Он крутится на месте, высматривая Раффи, и я подхожу поближе к реке. Вскоре выныривает и Раффи.

— Нашли что-нибудь? — спрашиваю я, как будто действительно есть вероятность обнаружить что-нибудь ценное, просто потому что мы решили поискать.

— Нет, — вздыхает Сантанджело, выбираясь из воды. — Но там на дне горы затонувшего дерева, и под ним могло застрять что угодно.

Он принимается рассуждать о том, что для поисков лучше бы найти оборудование для дайвинга, но ни я, ни Григгс толком его не слушаем.

Сантанджело и Раффи высаживают нас на Джеллико-роуд. Я молча выхожу из машины и шагаю по обочине, но Григгс быстро меня догоняет.

— Да объясни же мне, что я такого сделал.

Я не останавливаюсь.

— Знаешь что? Ничего ты такого не сделал. Это я ошиблась. Вечно я поступаю, как дура. Везде вижу то, чего и в помине нет.


— Ты намекаешь, что прошлая неделя для меня ничего не значила.

Теперь я все же останавливаюсь, уставившись на него.

— Я не намекаю. Я констатирую факт. Все так же, как когда мы сбежали вместе. Ничего особенного, Григгс.

— Но ведь между нами действительно было что-то особенное. Зачем это отрицать?

— Нет, не было. Обычное совпадение. Мы ждали один тот же поезд с одной целью: увидеться с матерью, и, наверное, время, проведенное вместе, значило для меня больше, чем для тебя. Наверное, мне пора перестать думать, что все вокруг разделяют мои чувства.

Например, моя мать, хочется добавить мне. Или Ханна. Или ты.

— Я писал тебе письма целый год, а ты ни разу не ответила, — возражает он. — Я постоянно звонил тебе, но ты отказывалась подходить к телефону. Что из этого дало тебе понять, что мне все равно?

— Ну, ты же знаешь, как я это вижу, — отвечаю я. — Ты решил, что я обуза. Или тебе надоело. Прямо как ей. Иногда ей надоедало быть хорошей. Надоедало пытаться завязать. Надоедало быть моей матерью. И я хотела узнать, почему, но ты быстренько отключил все чувства и позвонил Бригадиру, чтобы он приехал за тобой, именно тогда, когда я была так близко к цели. Не могу поверить, что ты решил отказаться от встречи с родной матерью и братом, лишь бы не находиться лишнюю минуту в моем обществе.

Григгс качает головой, как будто не верит своим ушам.

— Да не звонил я Бригадиру! — не выдерживает он. — Я тогда его вообще не знал, и однажды, если тебе будет интересно, я, возможно, расскажу, почему позвонил в свою школу. А пока — да пожалуйста, продолжай жалеть себя и сравнивать всех на свете со своей матерью. Глядишь, заслужишь этим огромную популярность. — Он переходит дорогу, на прощание бросив на меня взгляд, исполненный такой враждебности, что мне становится дурно.

— Не будет никакого «однажды»! — кричу я. — Каникулы закончились, Григгс, и мы с тобой больше никогда не увидимся. Ни в ближайшие десять дней, ни когда-либо еще! Желаю тебе счастья!

Григгс снова переходит дорогу ко мне, и я отступаю на шаг — не потому что испугалась, а потому что он не оставил мне пространства. Григгса, который себя не контролирует, не остановишь. Таким я его видела только в поезде и тогда, в скаутском клубе. Я не раз видела, как он спокойно напрашивается на драку, ничему не удивляется и всегда ходит в своем собственном темпе под ритм жизни. Но вот таким я его не видела почти никогда.

— Осторожнее с желаниями, — тихо и угрожающе произносит он, — потому что я вот-вот сорвусь и скажу, чтобы ты убиралась из моей жизни.

Я молча смотрю на него.

— Чего ты от меня хочешь? — спрашивает Григгс.

Того же, чего хочу от каждого, кто появляется в моей жизни. Я хочу больше. Но я молчу, и мы оба не двигаемся с места.

— А что, если я скажу тебе, что солгал в тот день на платформе? — добавляет он через несколько секунд.

— Это сейчас ты лжешь, — гневно возражаю я. — Не пытайся отречься от того, что скучал по матери и брату и хотел их увидеть. Ты был вне себя от тоски. Я была там, не забывай!

Он качает головой.

— Я солгал.

— То есть я должна поверить, что ты весь такой суровый, потому что тебе никто не нужен? Этого ты добиваешься?

— Нет, это ты у нас любительница такого.

— Тогда перестань врать и признай, что ты оказался там, потому что скучал по родным.

— Я скучал по матери и брату каждый день, что проводил здесь. Но не в тот день.

В его глазах светится что-то пугающее, и мне хочется уйти. Не хочу больше ничего слышать, потому что знаю: что бы он сейчас ни сказал, его слова уничтожат часть меня.

— Я знал, кто ты, еще до того дня, — говорит он. — Один придурок показал мне тебя на улице, когда мы приехали сюда в первый раз, и сказал, что некто Отшельник прошептал что-то тебе на ухо, а потом вышиб себе мозги.

Это жестокие слова. Я еще никогда не слышала, чтобы это описывали подобным образом. Я на секунду зажимаю уши, но, когда зажимаешь уши, глаза закрываются сами, а когда я закрываю глаза, то вижу кровь, ошметки серого вещества и чувствую тошнотворный запах железа.

— Значит, ты был на станции, увидел, что я еду туда же, и решил, что со мной будет весело потусить на выходных? — насмешливо спрашиваю я. — И специально сочинил историю о том, что хочешь увидеться с матерью и братом?

— Нет, я ждал поезд. В три сорок пять на Ясс. Ходит каждый день и, по словам начальника станции, никогда не опаздывает. Я знал это. А потом появилась ты и заговорила со мной, а мне уже много лет никто не смотрел в глаза. Мама не могла. Уже потом она сказала, что боялась увидеть в моих глазах ненависть. Ей стыдно, что она не защищала меня от него. Но я помню тебя в тот день. Ты выглядела как человек, который примирился с собой, и это заставило меня пересмотреть свои планы. Я сказал себе: «Ты не можешь так с ней поступить после того, что сделал этот Отшельник».

— Как поступить? Не думаю, что если бы ты оставил меня на платформе, то изменил бы мою жизнь, Григгс, — вру я.

— Зато ты изменила мою.

Это не романтика. Не признание в любви или дружеских чувствах. Это что-то большее.

— В тот день я не собирался садиться на поезд в три сорок пять до Ясса, — говорит он. — Я собирался броситься перед ним на рельсы.





Глава 18