Все случилось на Джеллико-роуд

— Хорошо, — соглашается он. — Никаких дурацких дресс-кодов, сочиненных иррациональными женщинами.

Он как будто на ходу выдумывает.

— Это мужчины иррациональны, — возражаю я. — Мы предпочитаем, чтобы нас называли прагматичными и терпеливыми.

— И как они сюда пробираются?

— Кто?

— Твои иррациональные мужчины. Кэссиди? И другие?

В это мгновение я начинаю догадываться, зачем он пришел на самом деле. Чувствую, что краснею, и замечаю, что с ним происходит то же самое.

Я прокашливаюсь и возвращаюсь к делу.

— Пожизненный черный список для тех, кто напивается.

— Никаких попсовых бойз-бендов.

Я не знаю, что ответить, потому что тоже импровизирую.

— Никакого… Бенни Роджерса.

— Кенни, — поправляет он.

— Мы требуем, чтобы братья Маллеты играли не каждый вечер.

— Братья Маллеты? — Через пару секунд он сам понимает, о ком я, и кивает. — Мы зовем их Хекл и Джекл[8].

— И никогда больше не наступайте на пальцы моему заместителю.

Он опять кивает.

— А мой заместитель Чои — он диджей. Ему захочется хотя бы разок посидеть за пультом.

Я киваю. Мы слишком много киваем. Ситуация ужасно неловкая. Несколько дней назад я затронула одну из самых запретных тем в его жизни, и он прижал меня к стене, а теперь мы делаем вид, что ничего этого не было.

— Если что-то пойдет не так, начнется война, — говорю я.

— Она и так идет. По-моему, ты об этом иногда забываешь.

— А ты нет?

— Никогда. И ты тоже не должна.

— Это предупреждение?

— Возможно. Но давай не будем усложнять. Просто позаботимся о том, чтобы все прошло гладко.

Григгс протягивает руку, и я пожимаю ее. В это мгновение он выпрямляется и теперь нависает надо мной. Это странное ощущение, потому что с большинством здешних мальчишек мы одного роста.

Я чувствую, как его пальцы касаются моей ключицы, проводя по царапинам, которые оставили пуговицы рубашки, когда он схватил меня несколько дней назад.

— Я не должна была этого говорить, — тихо признаю я. — Не знаю, почему это сделала.

Он пожимает плечами.

— Я пришел сюда не за тем, чтобы ты просила прощения.

Эти слова, словно спусковой крючок, заставляют пульсировать каждую жилку в моем теле.

— Прости меня, — шепчу я, чувствуя, как кружится голова.

Джона наклоняется ко мне, наши лбы почти соприкасаются, и на мгновение, на короткое мгновение в его глазах мелькает уязвимость.

— Нечего прощать, — отвечает он.

Я мотаю головой.

— Нет. Он так сказал: «Прости меня». Вот что шепнул мне на ухо Отшельник, прежде чем застрелиться.



— Мой отец умирал сто тридцать две минуты. Я знаю, я считала. Все случилось на Джеллико-роуд. Я никогда в жизни не видела такой красивой дороги…


Джуд сидел, не шевелясь, и слушал воспоминания Нани, настолько печальные, что непонятно было, как она могла вести свой рассказ так спокойно, ясно и подробно. За прошедшие годы у него сложилось довольно четкое представление о том, что случилось в ту ночь на Джеллико-роуд, и порой он ненавидел себя за то, что в глубине души ему тоже хотелось быть частью этой трагедии. Ему хотелось быть героем на украденном велосипеде. Тем, кто вынес тела их родителей и сестры Тейт из машин. Он хотел целиком принадлежать им. В них он находил утешение.

Они сидели у реки, и Джуду хотелось взять Нани за руку, но он не осмелился.

— Знаешь, почему я не смогла сосчитать, как долго умирала моя мама?

Он понимал, что не хочет слышать ответ, но все равно покачал головой.

— Потому что она вылетела через окно. Я видела ее все это время. С того места, где сидела. И я знала, что она умерла мгновенно, Джуд, потому что у нее не было головы, и я не двигалась с места ни на сантиметр. Все думали, что это от испуга, но дело было не в страхе. Просто если бы я подвинулась хоть на сантиметр, Вебб увидел бы ее, а ты не представляешь, как он любил маму, Джуд. Я бы умерла на месте, если бы Вебб увидел это. Я бы… я бы…

С ее губ срывалось отчаяние, которое он был не в состоянии осмыслить. Не зная, как остановить ее, Джуд зажал ей рот ладонью, но она высвободилась.

— Если он не вернется, никого не останется, Джуд, — прошептала Нани, и ее лицо выражало весь ужас происходящего. — Больше никого нет. Все умерли.

Он прижал ее к себе, впервые осознав, что она чувствовала каждый день.

— Возьми меня за руку, — попросила она, всхлипывая. — Возьми меня за руку. Мне кажется, что я исчезаю.





Глава 15




Я лежу на спине и чувствую умиротворение. Нежные солнечные лучи ласкают лицо, словно заворачивая меня в одеяло и напоминая прикосновение матери, когда она впервые взяла меня на руки. На мгновение я возвращаюсь туда, где мне так хочется оказаться.

Но где-то выше по течению проносится моторная лодка или гидроцикл, вызывая рябь на поверхности. Крохотные волны хлещут меня по лицу, будто выражая упрек пощечиной, и от неожиданности я едва не опускаюсь под воду. Я с трудом удерживаюсь на поверхности и внезапно вспоминаю страх в прикосновении матери. Некоторые говорят, что это невозможно, нельзя помнить то, что случилось, когда тебе было пять секунд от роду, но клянусь вам: я помню, как моя мама дрожала всем телом, когда акушерка передала меня ей. Я помню, как ускользала между ее пальцев. Как будто она так и не смогла ухватиться за меня как следует, чтобы я почувствовала, что меня никогда не отпустят. Как будто она не смогла все сделать правильно. Теперь это моя задача.

Мое тело становится плотом, и в глубине души мне хочется и впрямь довериться течению. Закрыть глаза и позволить ему нести меня. Но я знаю, что рано или поздно придется выбираться. Нужно будет почувствовать твердую землю под ногами, ее комья между пальцев, острые щепки, крапиву, нагретую солнцем грязь, боль порезов, каждую веточку, каждый укус, жару и все эти неприятные ощущения. Мне отчаянно необходимо испытать все это, чтобы, когда случится что-нибудь приятное, контраст был так велик, что я смогла бы запечатать это чувство в бутылку и навсегда оставить себе.



Надо мной проносится какая-то тень, и я вздрагиваю от испуга, теряю равновесие и все же окунаюсь под воду. Но небо бесконечно голубое, ни птиц, ни облаков. Лишь тишина, и мне кажется, что я одна во всем мире. Пока не замечаю Джону Григгса. На моей стороне реки.

Я догребаю до берега брассом и стараюсь выйти из воды, не растеряв достоинства. Стоять перед противником в мокром купальнике, пусть даже скромном, всегда не очень комфортно. Я пытаюсь вспомнить правила и начинаю уверенным голосом:

— В фиолетовой книжечке…

— …сказано, что на любую территорию, являющуюся предметом переговоров, не допускаются представители врага, и, если таковые будут пойманы, наказанием является передача территорий в кратчайшие сроки, — заканчивает он за меня.

— Ты же знаешь, что водные пути принадлежал нам. Ты нару…

Я не успеваю договорить, когда через реку перелетает еще кто-то и приземляется точно рядом со мной. Григгс и Энсон Чои пожимают друг другу руки, явно наслаждаясь происходящим. На мгновение я невольно вспоминаю, что Григгс — просто обычный парень, мой ровесник. Выражение его лица выдает мягкость, которую мне почти больно видеть, потому что так он выглядит уязвимым, а думать о его уязвимости — значит представлять Джону десятилетним мальчиком во власти жестокого отца.

— А кому принадлежит воздух? — спрашивает он. — Что-то не помню, чтобы об этом говорилось в фиолетовой книжечке.

— Это частная собственность.

— Согласно правилу четыреста сорок третьему фиолетовой книжечки, частная собственность является нейтральной территорией.

Я киваю. Как будто мне известно это самое правило четыреста сорок три. Мы находимся примерно в километре от корпусов школы. Если бы главы факультетов знали, что мы так близко, у них бы случилась истерика. Если кадеты заберутся в наши корпуса, нам придется отдавать территории. Если мы влезем к ним в палатки, расплачиваться придется им.

Я дрожу от холода, и, должно быть, Григгс замечает в моих глазах испуг.

— Не беспокойся, — говорит он, а затем мои барабанные перепонки едва не лопаются от его свиста. С другого берега прилетает конец веревки. Григгс ловит его. — Сегодня мы просто тренируемся.

Бен и Раффи в шоке.

— Получается, они планируют вторжение?

Я киваю.

— Вот это круто! — присвистнув, восхищается Бен.

— А что горожане? — спрашивает Раффи. — Мы можем попросить их о помощи и заключить наконец сделку.

Я качаю головой. Горожане что-нибудь у нас потребуют, а предложить нам особенно нечего.

— Но что если они заберутся в корпуса? — говорит она.

— Напомни мне правила вторжений, — прошу я.